— Будешь признаваться? — спросил он.
— Сам признавайся!
— Смотри, Сашка! — угрожающе сказал Серёга.
— Пошел ты! — сказал Гуреев усмехнувшись и развалился на парте.
Он был самым сильным из нас и мог никого не бояться.
— Гнида ты! — презрительно сказал Серёга. — За карандаш продался. Я бы на твоем месте этот карандаш Синицыну в морду швырнул.
Гуреев побагровел.
— Знаем таких! — сказал он. — Швырнул бы, как же!
— И швырнул бы! В форточку!
— Ну швыряй!
— И швырну!
— Ну швыряй!
— Давай карандаш!
— Хитрый! Видали таких! Мой карандаш бросит! Ручку свою брось. (У Серёги была авторучка, которую он собирал по частям чуть ли не месяц.)
Серёга в упор посмотрел на Гуреева. Глаза его сделались узкими и жесткими. Вдруг, не говоря ни слова, он с разбегу вспрыгнул на подоконник. Через минуту вечное перо — единственное Серёгино богатство — черной черточкой вылетело в открытую фрамугу.
— Видел? — сурово спросил Серёга, спрыгивая.
Гуреев не ответил. Он только спрятал карандаш в карман и уставился в свою парту.
Мы стояли вокруг и ждали.
— Ладно, — буркнул наконец Сашка. — Зовите Геннадия.
Аня подбежала к двери и радостно закричала:
— Геннадий Николаевич, можно!
Войдя в комнату, Геннадий Николаевич с тревогой осмотрел нас (директор задержался в дверях). Мы вытянулись у парт. Лишь Сашка Гуреев сидел, угрюмо царапая пером тетрадь.
— Садитесь, — настороженно сказал Геннадий Николаевич.
Мы сели. Гуреев мрачно оглянулся и встал.
— Геннадий Николаевич, это я. Простите, — проговорил он.
Наш классный просиял. Он с торжеством взглянул на директора.
— Ваша правда! — весело сказал тот. — Ну я, пожалуй, теперь пойду. Как?
— Может, посидите еще немного? — счастливо попросил Геннадий Николаевич. — Хоть пять минут.
Вячеслав Андреевич, колеблясь, взглянул на часы, потом усмехнулся и пошел к задней парте.
— Ну-с, — сказал нам Геннадий Николаевич своим тоном старого, опытного педагога. — Сейчас мы продолжим опрос. Кто у нас пойдет к доске? — И он раскрыл журнал.