Таким заботливым Мишка никогда еще со мной не был. Иезуитский план Марасана явно начинал приносить плоды.
XIII
Когда мы вернулись домой, папа и мама стали обращаться со мной так, словно меня только что выписали из больницы.
Папа усадил меня рядом с собой, и мы стали мечтать, как в воскресенье поедем к тетке в Малаховку. И еще папа научит меня бегать на коньках. Летом мы всей семьей поедем к морю. Папа сделает из меня настоящего пловца, и однажды мы заплывем так далеко, что мама испугается.
Я страшно люблю, когда мы с папой так мечтаем. Хотя наши мечты сбываются довольно редко. Вообще я люблю папу.
Мама стала мыть посуду не на кухне, а в комнате. Она то и дело подходила, чтобы поцеловать меня или папу. У нее было счастливое лицо. Она всегда огорчалась, что пана проводит со мной мало времени. Потом она отозвала папу, и они о чем-то зашептались.
— Гарик, — лукаво сказала мама через минуту, — ты ни о чем не догадываешься?
Я побледнел от волнения. Я понял, что сейчас исполнится моя давнишняя мечта.
Дело в том, что я уже давно мечтал о настоящей авторучке. Но сколько я ни доказывал маме, что Министерство просвещения разрешило старшеклассникам пользоваться вечными перьями, она все отмалчивалась. Напрасно я намекал, что ради авторучки готов носить галоши, ложиться спать не позже десяти и никогда не ссориться с Мишкой. Ничто не помогало.
(Теперь выяснилось: для того чтобы я получил вечное перо, родители просто должны были за меня испугаться.)
Когда мама спросила меня, не догадываюсь ли я о чем-нибудь, я отрицательно покачал головой. Мне не хотелось портить ей удовольствие.
— Подумай, — сказала мама, хитро улыбаясь.
— Да ладно, — сказала папа. — Не мучай парня.
И полез в карман за своим вечным пером.
Мама взяла ручку и торжественно протянула мне.
— Дай я тебя поцелую, сыночек, — сказала она.
Подставив ей щеку, я схватил ручку и тут же, на папиной газете, стал пробовать, как она пишет. Папа с мамой наблюдали за мной и переглядывались. Трудно было сказать, кто из нас больше счастлив.
Мне вдруг сделалось очень стыдно. Ведь, в сущности, я выманил подарок обманом. Если бы я на самом деле подрался с Перцем! Ну что мне стоило дать ему один раз по морде? Секунда страха — и все. В крайнем случае я получил бы сдачи.
Покраснев, но не выпуская авторучки, я буркнул:
— Лучше вы мне ее потом когда-нибудь подарите.
— Бери! — весело сказал папа. — Ты у нас сегодня герой.
— Никакой я не герой, — упрямо возразил я, не глядя на него.
Папа растрепал мне волосы и, беря газету, сказал:
— Самый настоящий герой. С такими подлецами, как этот ваш Петя, надо бороться. Вы бы организовали в классе бригаду какую-нибудь, что ли! — Он развернул газету и добавил: — Я уверен, очень скоро будет так: случится подлость, и весь город встанет на ноги. Об этом объявят по радио, зазвонят телефоны. Чрезвычайное происшествие! Случилась подлость! Вроде пожарной тревоги.
Я испуганно посмотрел на папу, пробормотал:
— Спасибо. Спокойной ночи, — и пошел в свою комнату.
Всю ночь меня мучила совесть. Я все время просыпался и только под утро придумал, как мне теперь быть. Я начну переделывать свой характер. Как Мишка. Чтобы больше никогда не допускать никаких сделок с совестью. В запиской книжке я обведу нынешнее число волнистым кружком и напишу: «Финита ля комедиа». Чтобы не было пути назад.
Конечно, я понимаю, что в ближайшие дни не смогу воспитать в себе ни сильной воли, ни кристальной честности. Но отныне я буду поступать только так, как поступал бы на моем месте человек принципиальный и целеустремленный. Тогда никто не догадается, что у меня это пока еще не проявление сильного характера, а всего лишь выполнение заранее намеченной программы. Ну, а потом эти поступки войдут в привычку, и я незаметно для себя совершенно изменюсь.
Мне захотелось сейчас же пройти к папе, разбудить его и рассказать обо всем. Но это было неудобно. Я решил дождаться утра и крепко уснул. Наверное, потому, что совесть моя была теперь абсолютно чиста.
Утром меня разбудила мама, она потрогала меня за плечо и сказала: