Письма к провинциалу: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Вот, отцы мои, все ваши доказательства и истощились. Поэтому вы прибегли к новой уловке, подделав постановления Тридентского собора, чтобы выставить г — на Арно несогласным с ними: столько у вас средств для обвинения людей в ереси. Это делает о. Мейнье в пятидесяти местах своей книги и восемь или десять раз на одной 54–й странице, где утверждается, что для формулировки верования истинного католика недостаточно сказать: «Я верую, что Иисус Христос действительно пребывает в св. дарах», но должно говорить: «Я верую, вместе с собором, что Он там присутствует действительным местным присутствием, или местно». И о. Мейнье цитирует по этому поводу постановления собора (засед. 13, кан. 3, кан. 4, кан. 6). Кто не поверил бы, видя упомянутые слова: местное присутствие в трех канонах вселенского собора, что они действительно находятся там? Подобные приемы могли вам служить до моего пятнадцатого Письма, но теперь, отцы мои, на это не поймаешь. Достаточно только заглянуть в постановление собора, чтобы убедиться, что вы — обманщики, поскольку приведенных вами терминов: местное присутствие, местно, местность никогда там не бывало. И я заявляю вам, сверх того, отцы мои, что их нет ни в каком другом месте постановлений Тридентского собора, ни в одном из предшествовавших соборов, ни у одного отца церкви. Прошу вас, следовательно, отцы мои, ответить мне: неужели вы собираетесь внушить подозрение в кальвинизме против всех, кто не пользовался данным термином? Если так, то под подозрение попадает и сам Тридентский собор, и все святые отцы без исключения. Неужели у вас нет другого средства выставить г — на Арно еретиком и не оскорблять стольких людей, не сделавших вам ничего худого, и в числе их св. Фому, одного из величайших защитников таинства причащения, который не только не пользовался этим термином, а, напротив, даже отвергал его (ч. 3, вопр. 76, стат. 5); он говорит: Nullo modo corpus Christi lest in hoc sacramento localiter? Кто вы такие, отцы мои, чтобы собственной властью предписывать новые термины, которыми вы повелеваете пользоваться для точного исповедания веры, как будто исповедание веры, составленное папами по повелению собора[293], где отсутствует злополучный термин, было несовершенно и оставляло неясность в убеждениях верных, которую только вы одни открыли? Какая дерзость предписывать эти термины самим теологам! Какая ложь обманно приписывать их вселенским соборам! И какое невежество не знать возражений, которые делали самые просвещенные святые против принятия их! Стыдитесь, отцы мои, своей невежественной лжи, как говорит св. Писание таким как вы, невежественным лжецам: De mendacio ineruditionis tuae confimdere.

He беритесь же больше изображать наставников; у вас нет для этого ни нравственных, ни умственных способностей. Но если вы пожелаете делать ваши предложения более скромным образом, тогда можно их выслушать. Ибо, хотя св. Фома и отвергает, как вы видели, слова местное присутствие вследствие того, что тело Иисуса Христа содержится в св. дарах не в обычном смысле протяженности тела в пространстве, занимаемом ими, все — таки данный термин принят некоторыми авторами, писавшими против кальвинистов, так как они понимают его только в том смысле, что тело Иисуса Христа действительно содержится под видами, а так как последние находятся в определенном месте, то и тело Иисуса Христа находится также в этом же месте. И против допущения их в указанном смысле г — н Арно возражать не будет, потому что и аб. Сен — Сиран, и он сам столько раз высказывали, что Иисус Христос в св. дарах действительно пребывает в определенном месте и одновременно — чудесным образом — в нескольких местах. Так рушатся все ваши тонкости; вы не смогли придать ни малейшего правдоподобия обвинению, выставлять которое позволительно только при неопровержимых доказательствах.

Но какая польза противопоставлять невинность членов Пор — Рояля вашим клеветам? Вы приписываете им эти заблуждения вовсе не от убежденности в том, что они защищают их, но от уверенности в том, что они вредят вам. Последнего обстоятельства, согласно вашей теологии, достаточно, чтобы можно было без греха клеветать на них. И вот вы, без исповеди и покаяния, можете служить литургию, одновременно обвиняя священников, служащих ее каждый день, в почитании ее чистым идолопоклонством. Это ведь было бы таким ужасным кощунством, что вы сами повесили in effigie вашего о. Жаррижа[294] за то, что он служил обедню во время, когда был в единомыслии с Женевой.

Я удивляюсь, стало быть, не тому, что вы приписываете им без зазрения совести столь тяжкие и столь ложные преступления, а тому, что вы приписываете им столь неправдоподобные преступления с такой беспечностью. Вы, разумеется, располагаете грехами по своему усмотрению, но неужели вы надеетесь располагать таким же образом и верованиями людей? По правде сказать, отцы мои, если бы необходимо было заподозрить в кальвинизме либо их, либо вас, то вы, по — моему, оказались бы в невыгодных условиях. Речи их настолько же католические, как и ваши, но поведение их подтверждает их веру, а ваше противоречит ей. Ведь если вы веруете так же, как и они, что хлеб просфоры претворяется в тело Иисуса Христа, почему же не требуете вы так же, как и они, чтобы сердце из камня и льда у тех, кому вы советуете приблизиться к нему, искренне обратилось в сердце из плоти и любви? Если вы веруете, что Иисус Христос находится там в состоянии смерти, чтобы научить приближающихся к Нему умирать для мира, для греха и для самих себя, почему же побуждаете вы приближаться к Нему тех, в ком еще вполне живы пороки и преступные страсти? И как же считаете вы достойным вкусить хлеба небесного тех, кто недостоен есть и земной хлеб?

О, великие почитатели этого святого таинства, рвение которых выражается в гонениях на людей, прославляющих его столь многими святыми приобщениями, и потворстве нечестивцам, издевающимся над столь многими кощунственными приобщениями! Как это достойно защитников столь чистого и столь поклоняемого жертвоприношения — окружать алтарь Иисуса Христа закоснелыми грешниками, только что вышедшими из своих мерзостей, и посреди них поставить священника, которого сам духовный отец его посылает от распутств прямо к алтарю, чтобы принести на нем, вместо Иисуса Христа, пречистую жертву Богу святости и преподать ее своими оскверненными руками в оскверненные уста! Разве не вполне подходит практикующим данный способ действия по всей земле (согласно с правилами, одобренными самим генералом их Общества), приписывать автору книги О частом причащении и девам Святого Причащения неверие в таинство причащения?

Однако им и этого мало. Чтобы удовлетворить своей страсти, им нужно еще в конце концов обвинить безвинно оклеветанных в отречении от Иисуса Христа и от своего крещения. Последнее — уже не пустые сказки, как у вас обычно, это роковые увлечения, которыми вы завершили меру клевет ваших. Такая отменная ложь, конечно, пребывала бы в руках, не способных защитить ее, если бы осталась у вашего доброго друга Филло[295], через которого вы пустили ее в обращение. Однако ваше Общество открыто взяло ее в свои руки, и ваш о. Мейнье недавно утверждал как бесспорную истину, что в Пор — Рояле уже в продолжение тридцати пяти лет существует тайный заговор, главарями которого были аб. Сен — Сиран и еп. Ипрский, с целью «разрушить учение о тайне воплощения и низвести Евангелие на степень апокрифического сказания, искоренить христианскую религию и на развалинах христианства воздвигнуть деизм». Всё ли тут, отцы мои? Удовольствуетесь ли вы тем, что читатели поверят басням о людях, которых вы ненавидите? Утолится» ли наконец ваша злоба, если вы вызовете ненависть к ним не только у пребывающих в единстве с церковью, указанием на единомыслие с Женевой/ в котором вы их обвиняете, но и у всех верующих в Иисуса Христа, хотя и не принадлежащих к церкви, указанием на деизм, который вы приписываете им?

Но кого же думаете вы убедить без малейшей видимости доказательств, а только на веру в ваше слово, и при том со всевозможными противоречиями, что священники, которые проповедуют только благодать Иисуса Христа, чистоту Евангелия и обеты, данные при крещении, отреклись от своего крещения, от Евангелия и от Иисуса Христа? Кто этому поверит, отцы мои? Верите ли вы сами этому, несчастные? До какой крайности дошли вы: ведь вам необходимо или доказать, что они не веруют в Иисуса Христа, или считаться самыми последними клеветниками, какие только существовали когда — либо. Докажите же это, отцы мои. Назовите то заслуженное духовное лицо, которое, по вашим словам, присутствовало на съезде в Бурж — Фонтене в 1621 году и открыло вашему Филло принятый тогда план разрушения христианства. Назовите тех шестерых, которые, по вашим словам, составили там упомянутый заговор. Назовите того, кто обозначен буквами А А, указывающими, по вашим словам (стр. 15) не на Антуана Арно, ибо он уличил вас, доказав, что ему в то время было всего девять лет от роду, но на «другое лицо, которое, — говорите вы, — находится еще в живых и поддерживает весьма дружественные отношения с г — ном Арно, так что последний не может не знать его»[296]. Вы, стало быть, знаете его, отцы мои, и, следовательно, если вы не отреклись от религии, вы обязаны донести об этом нечестивце королю и парламенту, чтобы предать его казни, как он того заслуживает. Нельзя молчать, отцы мои: надо или назвать его, или опозориться, ибо на вас станут смотреть только как на лжецов, не заслуживающих вовсе доверия. Как раз таков способ, пользоваться которым научил нас добрый о. Валериан, чтобы прижать к стене и поставить в безвыходное положение подобных клеветников. Если вы ответите молчанием, это будет против вас полной и совершенной уликой в дьявольской клевете. Самые слепые из ваших друзей принуждены будут сознаться, что «это следствие не добродетели вашей, а бессилия вашего», и подивятся вашей злобе, доходящей до распространения указанной клеветы даже на монахинь Пор — Рояля и утверждений (стр. 14), будто книга Мысленные молитвы при Св. Причащении, составленная одной из них, явилась первым плодом придуманного вами заговора против Иисуса Христа и (стр. 95) будто «им внушили все отвратительные правила означенного сочинения», которое, по — вашему, есть наставление в деизме. Клеветы ваши на это произведение уже неопровержимо разрушены в Защите цензуры покойного архиепископа Парижского против о. Бриэасье. Вы ничего не можете здесь возразить, но все — таки продолжаете еще более позорным, чем когда — либо, образом пользоваться против них этой книгой, чтобы приписать верх нечестия монахиням, благочестие которых известно всем. Жестокие и подлые гонители, неужели самые уединенные монастыри не могут служить убежищем от ваших клевет! В то время как эти благочестивые девы день и ночь поклоняются Иисусу Христу в св. дарах, согласно своему уставу, вы день и ночь непрестанно разглашаете, будто они и не веруют в Его пребывание в св. дарах и даже одесную Отца Своего, и всенародно отлучаете их от церкви в то время, как они тайно молятся за вас и за всю церковь. Вы клевещете на тех, у кого нет ушей, чтобы слушать вас, нет языка, чтобы возражать вам. Но Иисус Христос, под покровом Которого они скрываются, чтобы явиться некогда только вместе с Ним, Он слышит вас и отвечает за них. Ныне слышен этот священный и 1розный голос, изумляющий природу и утешающий церковь[297][298]. И я боюсь, отцы мои, что те, которые ожесточают сердца свои и упорно отказываются слушать, кода Он говорит как Бог, принуждены будут с ужасом слушать Его, когда Он будет говорить как Судья.

Какой ответ дадите вы Ему, наконец, за столько клевет когда Он начнет судить их не по вымыслам ваших отцов Дикастильо, Ганса и Пенналоссы, но по правилам Своей вечной истины и по священным предписаниям Своей церкви, которая не только не оправдывает этого преступления, а, напротив, настолько его гнушается, что карает наравне с намеренным человекоубийством, ибо, по постановлениям первого и второго соборов в Арле[299], она отлучает навечно от таинства причащения как клеветников, так и убийц. Латеранский собор счел недостойными духовного сана тех, кто был уличен в клевете, даже если бы они и исправились. Папы грозили клевещущим на епископов, священников или дьяконов лишением св. тайн даже при самой смерти. А авторы позорящего честь сочинения, неспособные доказать то, что они распространяют, осуждены папой Адрианом на бичевание, мои достопочтенные отцы, flagellentur. вот сколь далека была всегда церковь от заблуждений вашего Общества, до того испорченного, что оно оправдывает такие тяжкие преступления, как клевета, для того, чтобы с большей свободой совершать их самому.

Несомненно, отцы мои, установлением подобных правил вы могли бы причинить многие бедствия, если бы Бог не соизволил, чтобы вы сами дали средства препятствовать этому и делать тщетными все ваши клеветы. Ведь стоит только разгласить ваше странное правило, исключающее их из числа грехов, чтобы лишить вас всякого доверия. Клевета бесполезна, если при этом не пользуешься большой репутацией искреннего человека. Сплетник не может иметь успеха, если его не считают человеком, ненавидящим злословие как преступление, на которое сам он не способен. Таким образом, отцы мои, ваш собственный принцип изменяет вам. Вы установили его, чтобы обеспечить свою совесть. Вы ведь желали злословить и быть не осужденными, а причисленными к тем святым и благочестивым клеветникам, о которых говорит св. Афанасий. Вы, стало быть, чтобы спастись от ада, ухватились за спасающее вас подобное правило, если верить вашим теологам. Но это самое правило, предохраняющее вас, по их мнению, от бедствий, которых вы опасались в будущей жизни, лишает вас пользы, которой вы ожидали от него в земной жизни. Таким образом, рассчитывая избежать ipexa злословия, вы только лишились плода его: настолько зло вредит само себе, запутывается в своих сетях и уничтожается собственным своим коварством.

Вы могли бы, таким образом, клеветать с большей пользой для себя, если бы исповедовали вместе со св. ап. Павлом, что даже просто злоречивые, maledici, царства Божия не наследуют[300], поскольку тогда, по крайней мере, скорее поверили бы вашим наветам (хотя, правду сказать, вы тогда сами произнесли бы над собой осуждение). Но утверждать, как вы делаете, будто клевета на врагов — не грех, значит подорвать доверие к своим сплетням и все же не избежать осуждения. Несомненно, отцы мои, ваши веские авторы не уничтожат справедливости Бога, и ничем иным, как именно обращением ко лжи, вы не можете доказать вернее, что не пребываете на стороне истины. Если бы истина была за вас, она сражалась бы за вас, побеждала бы за вас и, каких бы врагов вы не имели, истина избавила бы вас от них, по обещанию своему. Вы прибегаете ко лжи только для того, чтобы поддерживать заблуждения, которыми угождаете грешникам в мире, и подкрепляете клеветы, которыми угнетаете благочестивых людей, противящихся этому. Так как истина противоположна вашим целям, вам пришлось возложить свою надежду на ложь, по словам пророка[301]. Вы сказали: «Бедствия, которые постигают людей, до нас не дойдут; мы понадеялись на ложь, и ложь нас защитит». Но что возражает им пророк: «Так как вы возложили свою надежду на клевету и смуту, sperastis in calumnia et in tumultu, то беззаконие это вменится вам, и падение ваше будет подобно разрушению высокой стены, которая внезапно падает, или сокрушению глиняного сосуда, который разбивают и раздробляют на части с таким великим и повсеместным усилием, что от него не остается ни одного черепка, в который можно было бы зачерпнуть немного воды или снести в нем немного огня», потому что (как говорит другой пророк) «вы опечалили сердце праведника, которое Я не хотел опечаливать, и ободряли и подкрепляли коварство нечестивых. И Я избавлю народ Мой от рук ваших и заставлю узнать, что Я — Господь их и ваш».

Да, отцы мои, надо надеяться, что, если вы не измените духа своего, Бог возьмет из рук ваших тех, кого вы так давно уже вводите в заблуждение, оставляя их поцрязать в распутстве своим дурным руководительством и отравляя их своими злословиями. Одним Он даст понять, что ложные правила ваших казуистов не спасут их от Его гнева, а в уме других запечатлеет справедливое опасение погибнуть, слушая вас и доверяя вашим клеветам, как погибните вы сами, сочиняя и рассеивая их среди людей. Ибо не следует обманываться: Бог поругаем не бывает, и безнаказанно нельзя нарушать Его заповедь, данную нам в Евангелии: не осуждать ближнего, не удостоверившись вполне, что он виновен[302]. Итак, как бы не заявляли о своем благочестии те, кто охотно принимает вашу ложь, и под каким бы набожным предлогом они не делали это, они должны опасаться, что будут исключены из царства Божьего за один только гpex приписывания преступлений, столь тяжких, как ересь и раскол, католическим священникам и благочестивым монахиням без всяких других доказательств, кроме ваших столь грубых клевет: «Дьявол, — говорит князь — епископ Женевы[303][304], — пребывает на языке того, кто злословит, и в ухе того, кто слушает его». «И злословие есть яд, — говорит св. Бернард (Serm. 24 in Cant.), погашающий любовь к ближнему и в том, и в другом. Так что одна клевета может быть смертельной для бесконечного ряда людей, потому что она убивает не только тех, которые распространяют ее, но и всех, кто не отвергает ее».

Достопочтенные отцы мои, Письма мои обыкновенно не так часто следовали одно за другим и не были так пространны, как это. Недостаток времени был причиной того и другого. Письмо это вышло более длинным только потому, что мне некогда было написать его покороче. Причина моей поспешности известна вам лучше, чем мне[305] Возражения ваши не удавались вам, и вы хорошо сделали, что изменили свой метод. Но я не знаю, удачный ли вы сделали выбор, и не скажет ли свет, что вы испугались бенедиктинцев.

Как я только что узнал, тот, кого все считали автором ваших апологий, отказывается от них и обижается на подобные предположения. Он прав; и я поступил несправедливо, заподозрив его, ибо, как бы меня ни уверяли, я должен был подумать, что он человек слишком рассудительный, чтобы верить вашим клеветам, и слишком дорожащий честью, чтобы распространять их, сознавая их лживость. Среди светских людей мало которые были бы способны на свойственные вам и слишком резко отличающие ваш нравственный облик крайности, чтобы извинить меня в том, что я не признал вас в этом случае. Общая молва увлекла меня. Но этого оправдания, более чем достаточного для вас, не достаточно для меня, так как я считаю своим долгом не утверждать ничего без достоверного доказательства[306], а в данном случае я располагаю лишь тем, что уже сказал. Я раскаиваюсь в этом, беру свои слова назад и желаю, чтобы вы воспользовались моим примером.

Письмо семнадцатое

23 января 1657 г.

Ваше Преподобие!

Ваш образ действия дал мне повод заключить о вашем желании обоюдно прекратить полемику, и я вполне был расположен к этому[307].

Но с тех пор Вы в короткое время выпустили столько писаний, что становится ясно: мир далеко не обеспечен, если он зависит от молчания иезуитов. Не знаю, очень ли выгодно будет для Вас это нарушение мира[308], а что касается меня» я нисколько не огорчен предоставляемой им возможностью разрушить Ваш обычный упрек в ереси, которым Вы наполняете все Ваши книги.

Пора мне раз и навсегда остановить Ваше нахальство, позволяющее Вам обращаться со мной как с еретиком и с каждым днем возрастающее. В только что выпущенной книге это проделано совершенно нетерпимым образом. Я могу в конце концов навлечь на себя подозрения, если не буду возражать Вам, как того заслуживает упрек подобного рода. Я презирал это оскорбление в книгах Ваших собратьев, равно как и бесконечное множество других оскорблений, которыми они без толку наполняют свои сочинения. На них я достаточно ответил в пятнадцатом Письме, но теперь Вы говорите об этом другим тоном. Вы серьезно принимаете данное оскорбление за существенный пункт Вашей защиты, прибегая почти исключительно к нему. Ведь Вы говорите, что «вместо всякого возражения на мои пятнадцать[309] Писем достаточно сказать пятнадцать раз, что я — еретик и в качестве такового не заслуживаю никакого доверия». Наконец, Вы даже и вопроса не поднимаете о моем отступничестве, а кладете его как твердое основание, на котором смело строите. Значит, Вы серьезно, отец мой, признаете меня еретиком: поэтому и я серьезно буду возражать Вам.

Вы отлично понимаете, отец мой, всю важность выдвинутого обвинения и что было бы невыносимой дерзостью предъявлять его, не имея на то доказательств. Вот я и спрашиваю, какие у Вас доказательства? Когда меня видели в Шарантоне? Когда я пропустил обедню или пренебрегал обязанностями христианина к своей приходской церкви? Что я такого сделал для вступления в союз с еретиками или для отступничества от церкви? Постановлениям какого собора я противоречил? Какую папскую конституцию я нарушил?[310] Надо отвечать, отец мой, или… Вы меня понимаете. А каков же Ваш ответ? Я прошу всех следить за этим. Во — первых, Вы предполагаете, что «автор Писем из членов Пор — Рояля». Затем Вы говорите, что «Пор — Рояль объявлен еретическим»: из этого Вы делаете заключение, будто «автор Писем признан еретиком». Следовательно, отец мой, вся тяжесть этого обвинения падает не на меня, а на Пор — Рояль, и Вы возводите его на меня только потому, что предполагаете, будто я из Пор — Рояля. Значит, мне нетрудно будет оправдаться, так как достаточно сказать только, что я не из Пор — Рояля, и указать на мои Письма, где я говорил, что «я один», и прямо, что «я не из Пор — Рояля», как это сделано мной в шестнадцатом Письме[311], появившемся раньше Вашей книги[312].

Так докажите другим способом, что я еретик, или все убедятся в Вашем бессилии. Докажите, что я не принимаю конституции[313], на основании моих сочинений. Их не так много; надо рассмотреть всего шестнадцать Писем, и я утверждаю, что ни Вам, ни кому бы то ни было другому не удастся найти в них ни малейшего признака ереси. Но я укажу Вам в них совершенно обратное. Ведь, отметив, найример, в четырнадцатом Письме: «Убивая, по вашим правилам, своих братьев в состоянии смертного греха, обрекают на вечные муки тех, за кого умер Иисус Христос»[314], не признал я разве с очевидностью, что Иисус Христос умер за этих погибших и что, «следовательно, ложно, будто Он умер за одних только предустановленных», каковой постулат и осужден в пятом положении?[315] Несомненно, стало быть, что я не сказал ничего в защиту упомянутых нечестивых положений, отвергаемых мною с негодованием от всего сердца Даже если бы Пор — Рояль и впрямь исповедовал их, я объявляю, что против меня это все равно никак бы не свидетельствовало, ибо я, слава Богу, пребываю в единении только с единою вселенскою римско — католическою церковью, в котором хочу жить и умереть, и в общении с папою, ее верховным главою, будучи глубоко убежден, что вне церкви нет спасения.

Что поделаете Вы с человеком, который говорит таким образом, к чему придеретесь, когда ни речи мои, ни сочинения не дают никакого предлога для Ваших обвинений в ереси, а в скрывающей меня неизвестности я нахожу безопасное убежище от Ваших угроз?

Вы чувствуете, как невидимая рука наносит Вам удары и разоблачает перед всем миром Ваши заблуждения: и напрасно Вы стараетесь задеть меня в лице тех, с кем, по Вашему предположению, я нахожусь в тесном союзе. Я не испытываю страха перед Вами ни за себя, ни за кого другого, ибо не принадлежу ни к какой общине[316] и не привязан ни к какому отдельному лицу, кто бы это ни был[317]. Все влияние[318], которым Вы пользуетесь, бесполезно по отношению ко мне. От мира я ничего не ожидаю, ничего не опасаюсь, ничего не желаю: по милости Божьей, я не нуждаюсь ни в чьем богатстве, ни в чьей власти. Таким образом, отец мой, я неуловим для всех Ваших происков. Как ни пытайтесь, Вам не удастся подступиться ко мне ни с какой стороны. Вы, конечно, можете затронуть Пор — Рояль, но не меня. Можно было выжить людей из Сорбонны[319], но меня из моего дома не выживете. Вы можете употребить насилие против священников и докторов богословия, но не против меня, так как я не имею этих званий. Быть может, Вам никогда не приходилось еще иметь дело с человеком, который был настолько огражден от всех Ваших покушений и настолько способен бороться против всех Ваших заблуждений, потому что я человек свободный, без обязательств, без привязанностей, без связей, без отношений, без занятий: человек, достаточно знакомый с Вашими правилами и твердо решившийся основательно исследовать их, насколько я буду считать себя призванным на это Господом, и никакие человеческие соображения не могут ни остановить, ни приостановить моих исследований.

Если Вы, стало быть, ничего не можете поделать против меня, к чему же тогда, отец мой, распространять столько клевет против лиц, не замешанных в наших спорах, как делают все Ваши отцы? Не ускользнуть Вам с помощью подобных уверток. Вы почувствуете силу истины, которую я противопоставляю Вам. Я заявляю, что Вы разрушаете христианское учение о нравственности, отделяя его от любви к Богу, от которой Вы освобождаете людей, а Вы мнё говорите о смерти о. Местера[320], которого я в жизни не видел. Я Вам говорю, что Ваши авторы разрешают убивать за яблоко, если позорно допустить взять его[321], а Вы мне говорите, что «вскрыли кружку в церкви св. Медериха»[322]. Что Вы хотите также сказать, когда постоянно попрекаете меня книгой О святой девственности, написанной одним из ораторианцев, а я не видывал ни его, ни его книги[323]? Удивляюсь, отец мой, что Вы смотрите на всех своих противников как на одно лицо. Ваша ненависть охватывает их всех разом и образует из них как бы партию отверженных, в которой, по Вашему, каждый должен отвечать за всех остальных.

Есть большая разница между иезуитами и теми, кто борется с ними. Вы действительно составляете одно Общество, соединенное под властью одного начальника. И ваши правила, как я это показал, запрещают вам печатать что бы то ни было без разрешения ваших настоятелей, несущих ответственность за ошибки всех и каждого, и неспособных «оправдываться тем, что не заметили проповедуемых заблуждений», ибо, согласно вашим уставам и письмам ваших генералов Аквавива, Вителлески[324] и др., «обязаны их замечать». Следовательно, есть основания упрекать Вас в заблуждениях, которые содержатся в сочинениях Ваших собратьев, одобренных Вашими начальниками и богословами Вашего Общества. Относительно же меня, отец мой, вопрос совершенно иной. Я не подписал своего имени под книгою О святой девственности. Все кружки в Париже могли бы быть вскрыты, но я от этого не стал бы менее католиком. Наконец, я прямо и открыто заявляю Вам, что никто кроме меня не отвечает за мои Письма, я же отвечаю только за свои Письма и ни за что другое.

Я мог бы ограничиться сказанным и не говорить о тех других, которых Вы называете еретиками, чтобы и меня подвергнуть подобному же обвинению. Но так как я подал повод к этому, то и считаю себя некоторым образом обязанным воспользоваться означенным поводом, чтобы извлечь из него три выгоды: во — первых, весьма важно доказать невиновность стольких оклеветанных людей. Другая выгода, весьма подходящая к моей цели, состоит в том, чтобы постоянно разоблачать коварство Вашей политики в данном обвинении. Всего же важнее для меня то, что упомянутым образом я докажу всему миру ложность распространяемой Вами повсюду гнусной молвы, будто «церковь разъедена новой ересью». Так как Вы вводите в заблуждение множество людей, уверяя их, что вопросы, по поводу которых вы пытаетесь вызвать такую сильную бурю, существенны для веры, то я считаю чрезвычайно важным разрушить эти лживые внушения и в точности разъяснить здесь, в чем состоят затронутые вопросы, для доказательства того, что на самом деле в церкви нет еретиков.

Не правда ли, когда спрашивают, в чем ересь тех, кого Вы называете янсенистами, немедленно следует ответ, что их ересь состоит во мнении, будто «заповеди Господа неисполнимы: что нет свободы творить добро и зло; что Иисус Христос умер не ради всех людей, но только ради предустановленных; наконец, что они защищают пять положений, осужденных папою»? Не показываете ли Вы тем саЪшм, что только по данному поводу преследуете ваших противников? Не это ли высказываете Вы в Ваших книгах, в Ваших беседах, в Ваших катехизисах, как было на празднике Рождества в церкви св. Людовика, когда Вы спросили у одной из Ваших пастушек: «Ради кого, дочь моя, пришел на землю Иисус Христос? — Ради всех людей, отец мой. — Как, дочь моя, вы, значит, не принадлежите к этим новым еретикам, уверяющим, будто Он пришел только ради предустановленных»? Вашим речам подобного свойства верят дети и многие другие: ведь Вы этими небылицами занимаете их в своих проповедях, как о. Крассе в Орлеане, отрешенный за данные злоупотребления. Сознаюсь, некогда я и сам верил Вам. Такое мнение о Ваших оппонентах Вы внушали и мне. Так что, когда Вы настойчиво добивались их мнения о рассматриваемых положениях, я с вниманием следил за их ответом, и был сильно расположен прекратить всякие сношения с ними, если они не объявят, что отрекаются от этих положений, как явно нечестивых. Но они вполне открыто отреклись от них. Ведь г — н Сент — Бёв[325], королевский профессор в Сорбонне, в своих сочинениях, написанных для публики, осудил эти пять положений гораздо раньше папы. И их ученые выпустили несколько сочинений, между прочим, О победоносной благодати, которое написано в то же время и в котором они отвергают указанные положения и как еретические, и как не относящиеся к делу. Ибо в предисловии они говорят, что «это — еретические и лютеранские положения, вымышленные и придуманные произвольно; их нет ни у Янсения, ни у его защитников». Таковы их собственные слова. Они жалуются на то, что им приписывают явно предосудительные взгляды, и за это обращают на Вас следующие слова св. Проспера[326], первого ученика св. Августина, их учителя, которому французские полупелагиане навязывали подобные же взгляды, чтобы возбудить к нему ненависть. «Есть люди, — говорит св. Проспер, — одержимые такой слепой страстью бесславить нас, что прибегают к способу действия, губительному для их собственной репутации. Ибо они намеренно измыслили некоторые положения, полные нечестия и богохульства, и рассылают их повсюду с целью заставить думать, будто мы защищаем их в том смысле, который ‘наши недруги выразили в своих писаниях. Но данный ответ докажет нашу правоту и коварство приписавших нам нечестия, изобретатели коих единственно они сами».

Поистине, отец мой, когда я услышал, что они говорили таким образом до конституции; когда увидел, что затем они приняли ее со всяческим почтением и предложили ее подписать и что г — н Арно заявил обо всем этом в своем Втором письме сильнее, чем я могу передать, я счел грехом сомневаться в их вере. И действительно, люди, до Письма г — на Арно отказывавшие в отпущении друзьям их, затем заявили, что после его откровенного осуждения заблуждений, которые ему приписывали, нет никакого основания отлучать от церкви как его самого, так и его друзей. Но Вы поступили иначе, вследствие чего я стал подозревать Вас в пристрастии. Ибо, думая, что они воспротивятся подписанию конституции, осуждающей пять положений. Вы угрожали принудить их подписать данный документ, когда же стало ясно, что о сопротивлении нет и речи, Вы совершенно перестали затрагивать упомянутую тему. И, несмотря на то, что Вам, по — видимому, следовало бы после всего происшедшего одобрить их поведение, Вы все — таки не прекратили обращаться с ними, как с еретиками, «ибо, — говорили Вы, — сердце их противоречило руке, и они только наружно католики, внутри же — еретики»[327], как Вы сами заявили в Вашем Ответе па некоторые вопросы, стр. 27 и 47.

Каким страшным мне показался такой прием, отец мой! Про кого ведь нельзя сказать того же? И какой раздор можно было бы вызвать под этим предлогом! «Если отказываются верить людям, когда они исповедуют веру, согласно с учением церкви, — говорит святой папа Григорий[328], — то этим подвергают сомнению веру всех католиков» (Registr, кн. 5, Письмо 15). Итак, отец мой, я стал опасаться, что «намерение ваше — сделать этих людей еретиками, хотя бы они и не были таковыми», как говорит тот же папа по поводу такого же спора, происходившего в его время: «Ибо, — говорит он, — отказываться верить тем, кто исповеданием веры свидетельствует о своей принадлежности к истинной вере, значит не противиться расколам, а вызвать раскол: Hoc non est haeresim purgare, sed faceted (Письмо 16). И я в самом деле убедился в действительном отсутствии еретиков в рядах церкви, когда узнал, что г — н Арно и его товарищи совершенно оправдались от всяческих подозрений в ереси, так что Вам уже нельзя было обвинять их в заблуждениях относительно религии и пришлось свести спор с ними только на вопросы фактические, касающиеся Янсения, а последнее уже не могло бьггь предметом ереси. Ибо Вам хотелось заставить их «признать, что осужденные положения находятся у Янсения целиком, слово в слово, в подлинных выражениях», как Вы сами писали: Singulares, individuae, totidem verbis apud Jansenium contentae, в ваших Cavillt[329] (стр. 39).

С той поры ваш спор стал восприниматься мной со все большим безразличием. Пока я думал, что вы спорите об истинности или ложности положений, я вас слушал со вниманием, так как тут дело касалось религии. Но как только убедился, что вы спорите лишь о том, находятся ли они слово в слово у Янсения или нет, то перестал интересоваться вашим спором, ибо религия тут уже не затрагивалась. И нельзя сказать, чтобы Ваши слова не выглядели внешне правдиво. Ибо когда говорят, что такие — то выражения находятся слово в слово у такого — то автора, то этим исключаются всякие сомнения. Посему я и не удивляюсь, что столько людей и во Франции, и в Риме поверили, благодаря столь малоподозрительному выражению, будто Янсений действительно проповедовал данное учение. Вот причина, почему я был немало удивлен, когда узнал, что этот самый фактический пункт, который Вы выставляете столь достоверным и столь важным, оказался ложным, и Вам заявляли о Вашей неспособности указать страницы у Янсения, на которых Вы будто бы нашли осужденные положения слово в слово, а также о том, что Вы никогда не могли их указать.

[293] Здесь разумеется Professio fldd Tridentinae, составленное в 1564 г.

[294] Иезуит, перешедший в реформаторство и написавший пасквиль против иезуитов. Через 2 года он снова вернулся к ним.

[295] Филло Жан (1600–1682) — профессор права и адвокат в Пари же, затем — в Пуатье. В 1654 г. им была издана книга, где сообщалось, что в Бурж-Фонтене произошел тайный съезд янсенистов, принявший решение бороться за то, чтобы ввести деизм вместо христианства; эти сведения были якобы лично получены автором от одного из участников съезда. Имена участвовавших янсенистов обозначались в сочинении Филло инициалами. На эту книгу Арно написал специальное опровержение.

[296] Янссннсты знали очень хорошо, что А. А. обозначает не А. Арно, а его старшего брата Арно д’Андильи (Amauld d'Andtlly, 1588–1674); но они знали также, что незунты не решатся бездоказательно возвести такое обвинение на члена семьи, которая пользовалась илияпием и иластыо в королевстве; сын его был два раза министром при Людовике XIV

[297] Паскаль указывает в этих словах на чудесное исцеление своей племянницы, которое свершилось в церкви монастыря Пор — Рояля в Париже. 24 марта 1656 г., как раз в тот день, когда по уставу римско — католической церкви на литургии читается псалом 84, где находятся слова: «Яви нам, Господи, милость Твою». 27 октября в присутствии викария архиепископа Парижского было совершено благодарственное служение в Пор — Рояле.

[298] См. Кляус, с. 140–141.

[299] Речь идет о поместных соборах 314 и 353 гг.

[300] 1 Кор. 6: 10.

[301] Иер. 13: 25.

[302] Лк. 6: 37–42.

[303] Франциск Салийский.

[304] Франциск Салийский (1567–1622). С 1593 г. являлся коадъютором епископа Женевы, сумел обратить в католичество^ многих протестантов. В конце 90-х гг. большим успехом пользовались его проповеди при дворе Генриха IV. В 1602 г. стал епископом Женевы и до смерти оставался верен своему приходу.

[305] Паскаль намекает на усилия полиции найти автора Писем и этнм прекратить дальнейшее появление их. На 15–е Письмо возражения не последовало, «вы изменили метод", т. е. употребляете физическую силу вместо силы убеждения.

[306] Как сообщает Жильберта Перье в биографии Паскаля, он с самого детства «мог признавать лишь то, что казалось ему подлинно очевидным; так что, когда ему не сообщали убедительных доводов, он искал их сам; и когда он увлекался исследованием чего-либо, он не оставлял предмет своего увлечения до тех пор, пока не находил в нем того, что могло его удовлетворить»; впоследствии это стремление к доказательное и убедительным доводам отразилось в правиле метода, присутствующем в трактате О геометрическом уме — «доказывать все. положения, хотя бы «в незначительной степени неясные <..>» (Opusc pp. 4 et 190).

[307] Намек на молчание иезуитов и полицейские меры после 15–го Письма. Настоящее Письмо составляет ответ на брошюру о. Анна: Добросовестность янсенистов при цитировании авторов, в которой он подробно говорит о пяти положениях и доказывает, что отныне надо признавать янсенистов и автора Писем несомненными еретиками.

[308] Ср. со Вторым сочинением парижских кюре. Pascal В. Lettres ecrites…. p. 285–287.

[309] Когда Анна писал свою книжку, 16–с Письмо еще не было выпущено.

[310] Следует заметить, что в 1654 г., поскольку янсенисты фактически пе приняли буллу Cum occasione, в которой говорилось, что пять еретических положений (см. прим. 37 к статье Ф.Брюнетьера) извлечены из книг Янсения, и потребовали точных цитат, а не обобщающих формулировок цензоров, папа специальным бреве осудил все сочинения в защиту Япсения. Так что само желание янсенистов к настойчивому выяснению того, «за что же осуждены сочинения их духовного лидера, расценивалось курией как гордыня и непокорность папским решениям. Паскаль, очевидно, считал себя неповинным ни в каких нарушениях ввиду ссылки на письмо папы Александра III (см. с. 390 наст. т.).

[311] См. с. 318 наст. т.

[312] Паскаль, может быть, хотел этим указанием только сохранить беспристрастие в тех читателях, которые склонны судить по готовым шаблонам: янсенист, иезуит. При составлении Писем Паскаль постоянно совещался с Арно, Николем и другими янсенистами Пор — Рояля, которые доставляли ему материалы для них, печатали и распространяли их, поэтому едва ли он мог в прямом смысле сказать, что «он без привязанностей, без связей, без отношений».

[313] Иннокентия X.

[314] См. с. 292 наст. т.

[315] См. прим. 37 к статье Ф.Брюнетьера.

[316] Ср. Мысли, фр. 920.

[317] Ср. там же, фр. 471.

[318] Анна с 1654 г. был духовником Людовика XIV.

[319] См. с. 80 наст. т.

[320] В переводе Николя это место читается так: «Вы упрекаете меня в смерти некоего Местера, человека мне совершенно неизвестного, который пятнадцать лет тому назад наложил па себя руки в припадке безумия или от отчаяния». Местср не пынсс мук сомнения в своем предопределен ии.

[321] См. с. 286 наст. т.

[322] См. с. 316 наст. т.

[323] Этр был перевод из сочинений бл. Августина, снабженный такими примечаниями, что в 1638 г. Сорбонна наложила на него цензуру, а Сежено, переводчик, и аб. Сен — Сиран, которому приписывали примечания, были по повелению Ришелье арестованы. Только после смерти Ришелье в 1642 г. они оба получили свободу.

[324] Паскаль говорит о V и VI генералах Орлена иезуитов; к его эпохе в Обществе Иисуса сменилось 9 генералов:

[325] Сент-Бёв (1613–1677) ~ доктор Сорбонны, склонялся к янсенизму. Не желая подписываться под осуждением Арно, в 1656 г оставил возглавляемую им кафедру. Сочинение О победоносной благодати (1651) приписывали его авторству.

[326] Се. Проспер Аквитанский (ок. 400–463). В понтификат паны Льна I Великого находился при курии. Описал события, происходившие в церкви с 379 по 455 гг. С 426 г., после переезда в Марсель, состоял в переписке с Августином, а после смерти инионского епископа защищал его идеи в своих сочинениях.

[327] Ср. Мысли, фр. 849.

[328] Имеется в виду пана Григорий I.

[329] Jansenianonim Ccwilli contra latam in tpsos a sede apostolica sententiam (1654). В указанной книге объяснено, что не доктора Сорбонны выдумали эти пять положений, но последние действительно выражают учение Янсения, и что в данном смысле папа и осудил их.