Необыкновенный охотник (Брем): читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— А это мы сейчас проверим!

Они вошли в столовую. Вся семья уже собралась за столом. Тут же на специальном высоком стуле сидела и обезьяна, держа в руке большую фарфоровую кружку с молоком. Отхлебывая молоко, она то и дело поглядывала на Лейлу, которую мать держала на руках. Покончив с молоком, шимпанзе слез со стула и заковылял к хозяйке. Приблизившись к ней почти вплотную, обезьяна протянула руку к ребенку. Гость чуть побледнел и испуганно посмотрел на хозяина, с улыбкой наблюдавшего за этой сценой.

— Неужели вы не боитесь за ребенка? — спросил гость, когда после обеда они снова вошли в кабинет.

— Нет, — спокойно ответил Брем, — я уверен, что эта обезьяна ничего плохого не сделает ребенку. Когда мы впервые показали этому шимпанзе шестинедельную Лейлу, он внимательно осмотрел ее, очень осторожно, я подчеркиваю — очень осторожно, провел пальцем по ее личику и поднял вверх руку, что в переводе с обезьяньего языка на человеческий, очевидно, означает заверение в абсолютно дружеском отношении.

Гость чуть-чуть усмехнулся.

— При всем моем уважении к вам, господин доктор, при всем моем восторге от вашей книги мне хочется все-таки решительно возразить вам: слишком много человеческих черт придаете вы животным, слишком много говорите вы об их мыслительных способностях, об их характерах…

Брем ничего не ответил. Такие упреки слышал он не впервые. Еще после выхода книги «Жизнь птиц» ему говорили, что уж слишком он увлекается характерами птиц, наделяя пернатых совершенно несвойственными им чертами. Они у него и веселые, и печальные, честные и вороватые, лукавые и подлые, благородные и прямодушные.

Где-то в душе Альфред понимал, что некоторые упреки справедливы. Но скорее готов был выслушивать их, чем становиться на точку зрения тех натуралистов, которые считают, что животные не способны ни думать, ни чувствовать, ни переживать. В отличие от церковников, наделявших животных душой и способностями логически мыслить (в пределах, конечно, отпущенных им богом), эти ученые считали всех зверей и птиц лишь живыми автоматами. Брема не устраивала ни та, ни другая точка зрения. Он не считал животных способными мыслить так, как мыслят люди, но и категорически отрицал то, что животные лишь автоматы. Да и как он мог не отрицать этого, если собственными глазами видел сотни обратных примеров.

В тот вечер, разговаривая с гостем об отношении обезьяны к ребенку, Брем вспомнил о своем любимце Коко, который жил у него в Африке. Брем снял с полки книгу, открыл на нужной странице и протянул гостю.

«Коко, так звали нашего самца, тотчас взял под свое покровительство маленькую обезьянку, обращался с ней с материнской нежностью, стерег ее, пока она ела, и согревал по ночам на своих руках. Он постоянно заботился о ее здоровье, беспокоился, когда она отдалялась от него на несколько шагов, и при малейшей кажущейся опасности тотчас звал ее к себе назад. Когда мы хотели отнять у него этого детеныша, он тотчас приходил в ярость, бросался нам в лицо, кусал все вокруг и защищал своего приемыша всеми силами.

Так прожили они вместе несколько месяцев. Вдруг малютка захворала и через несколько дней умерла. Горе ее приемного отца было беспредельно; оно не было похоже на горе животного, но скорее на скорбь глубоко чувствующего человека. Прежде всего взял он своего мертвого приемыша на руки и ласкал его на все лады, обращался к нему с самыми нежными интонациями голоса, гладил его, как прежде, с большой нежностью. Потом посадил его перед собой, смотрел и, когда убедился, что он умер, начал кричать самым жалобным голосом. Несколько раз пытался он возвратить его к жизни и каждый раз громко вскрикивал, когда видел, что любимец его оставался без движения. Целый день он ничего не ел; мертвый зверек поглощал все его внимание. Наконец силой мы отняли его у него и перебросили через высокую стену нашего двора в сад. Через несколько минут Коко перекусил свою толстую веревку, чего прежде никогда не пробовал делать, перескочил через стену и снова возвратился на свое прежнее место, держа трупик в руках. Опять привязали мы его, опять отняли у него мертвого детеныша и бросили в глубокий колодезь. Коко опять вырвался и убежал из дому и больше уже не возвращался. Вечером в тот же день видели, как он бежит к лесу».

Пока гость читал, Брем вспомнил другой эпизод, произошедший в Каире, когда он возвращался из Африки в Европу. Ручная обезьяна Пьеро, которую везли на повозке, неожиданно соскочила на землю, схватила очаровательного щеночка, барахтавшегося в уличной пыли, прижала его к себе, и никакие силы не могли заставить обезьяну отдать собачонку. Так и привезли их в Европу, так и жили они вместе несколько лет, крепко привязавшись друг к другу. Да только ли обезьяны способны привязываться к другим животным и людям, любить их, нянчить детей и играть с ними?

Брем вспомнил еще одну сцену, которую наблюдал в Африке. Трое крошечных ребятишек, которые едва умели ходить, играли с лошадью, приставали к ней, надоедали как только могли. Лошадь позволяла делать с собой что угодно, и единственное ее желание, как казалось Брему, было радовать детей…

Гость окончил читать, осторожно закрыл книгу и положил ее на край стола.

— Мне трудно судить, — сказал он, вставая, — возможно, когда-нибудь наука докажет, что вы правы.

— Может быть, — ответил Брем задумчиво, — но я и сейчас уверен, что животные способны чувствовать, переживать и в своих действиях они подчиняются не только инстинкту. И обращаться с ними, если животные находятся в наших руках, в нашей власти, мы должны исходя из этой предпосылки.

Почти то же самое сказал Брем через год тайному советнику Геку, когда тот от имени берлинского городского управления предложил ему переехать в Берлин и заняться организацией Берлинского аквариума.

Однако не надо думать, что Брему предложили организовать что-то вроде бассейна, в котором за стеклянными стенками жили бы рыбы и прочие обитатели водоемов. Брем не считал себя специалистом в этой области и вряд ли согласился бы взяться за такую работу. Но в том-то и дело, что городские власти Берлина хотели, чтоб Брем создал что-то вроде зоопарка, но под крышей. Это должна быть достаточно большая территория, на которой разместятся и водоемы, где будут вольеры с птицами и клетки с самыми разнообразными зверями.

— Но ведь в Берлине уже есть зоопарк, — сказал Брем, выслушав предложение Гека.

— Я уверен, вы создадите такой аквариум, что ни Берлинский, никакой другой зоопарк в мире не сможет конкурировать с вашим, — улыбнулся тайный советник.

Но Брем пропустил его слова мимо ушей — буйное воображение рисовало уже картины будущего аквариума-зоопарка. Впрочем, ему ничего не надо было придумывать заново — он уже давно и очень тщательно продумал все, что касается нового типа зоопарка. Только бы берлинские власти не скупились на затраты и не мешали бы!

Берлин поразил Брема своим показным богатством и великолепием. Роскошные кареты и экипажи, всадники и всадницы в элегантных костюмах на выхоленных конях, шикарные рестораны и великолепные кафе, витрины богатых магазинов — все это встречалось на каждом шагу и поражало воображение приезжего.

Брем был далек от политики и, хоть читал газеты, не умел да и не хотел читать между строк, делать какие-то выводы из прочитанного. Он, конечно, знал о героических и трагических днях революции 1848 года, когда волна народного гнева была так велика и сильна, что даже прусский король, испугавшись народа, вынужден был склонить голову перед жертвами революции, знал, что народное восстание было жестоко подавлено, знал, что Берлин стал столицей государства, которое выиграло войну с Австрией, что здесь правит «железный канцлер Бисмарк» — жестокий, умный и хитрый правитель, неуклонно проводящий в жизнь свои планы. А планы эти приведут вскоре к войне с Францией и в конечном итоге принесут прусскому королю корону императора всей Германии.

Конечно, Брем не мог знать об этом, так же как не знал, что на темных окраинах города, там, где ютятся в жалких лачугах рабочие и ремесленники, уже накапливаются силы для борьбы с прусской военщиной, уже гремит в северо-германском рейхстаге голос одного из основателей социал-демократической рабочей партии Германии, Августа Бебеля, выступающего от имени немецких рабочих.

Брем не знал всего этого, хотя за внешним великолепием интуитивно почувствовал скрытую, напряженную жизнь города. Но разобраться в том, что происходит в прусской столице, у него не было времени. У него не было времени даже как следует осмотреть ее. Уже через несколько дней он ходил по главной улице Берлина — тенистой Унтер-ден-Линден, что в переводе значит «Под липами», не замечая ни ресторанов, ни магазинов, ни богатых экипажей и нарядной толпы. Он стремился туда, где по его плану уже начали строить Берлинский аквариум, получивший потом название «Унтер-ден-Линден», по имени улицы, недалеко от которой находился.

Два года напряженной работы прошли, пролетели незаметно. И вот настало 1 мая 1869 года. В этот день на Унтер-ден-Линден и пересекающей ее улице — Фридрихштрассе — было особенно многолюдно. То и дело подъезжали кареты и экипажи, разодетые дамы и господа один за другим проходили под своды огромного здания Берлинского аквариума. Кажется, весь именитый и чиновный Берлин съехался в этот день сюда. И, глядя на прибывающих гостей, Брем почему-то вспомнил вдруг, что четырнадцать лет назад, как раз в этот же день 1 мая 1855 года, он получил университетский диплом и звание доктора. Четырнадцать лет. Не так уж и много. А сколько сделано? За это время он успел побывать в Испании и в северных странах, совершить вторую поездку в Африку и написать несколько книг, среди которых главная — «Жизнь животных», организовать Гамбургский зоопарк и устроить Берлинский аквариум…

…Публика была в восторге и не скупилась на похвалы. Впрочем, аквариум был действительно уникальным сооружением, где все продумано до мелочей, все сделано не только тщательно, но и с большой любовью. Таинственные пещеры, где жили самые разнообразные, привезенные чуть ли не со всего мира ящерицы и огромные стеклянные аквариумы с рыбами, причем для морских рыб сюда специально доставлялась морская вода, в искусственных прудах плавали крокодилы и тюлени, вокруг водоемов толпились розовые фламинго и задумчивые аисты.

Птицам здесь вообще уделялось большое внимание — в просторных клетках сидели на ветвях деревьев или перелетали с места на место десятки самых разных попугаев, начиная от небольших, скромно окрашенных карелов, кончая огромными, чуть ли не в метр величиной гиацинтовыми ара; красноносые кардиналы и райские птицы мирно уживались с хмурыми туканами, веселые рисовки с задиристыми ткачиками. Экзотическим птицам Брем уделил много внимания, но не забыл он и о «местных жителях» — для них был сооружен огромный «птичий дом» — просторная вольера, в которой летали, прыгали, порхали, пели, пищали, чирикали, свистели сотни мелких птичек.

Когда Брем осторожно открывал дверь вольеры и входил внутрь, сразу почти все птичье население этого «дома» слеталось к нему, усаживалось на его руки, плечи, голову. И трудно сказать, кто в эти минуты был в большем восторге — публика, наблюдавшая эту сцену, или сам Брем, приручивший этих птиц.

Но птицы были не единственной гордостью Брема — в специально отведенной части аквариума находились клетки с хищниками, а в другой части помещались обезьяны, собранные сюда чуть ли не со всего света.