Дмитрий Донской. Искупление: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Урранг! Урранг! — Но крики эти вдруг потонули в других — в криках страха, которые легко разобрал Елизар.

Вскоре послышались крики русских — мощный вал гневных голосов и топот тысяч свежих коней.

— Царица небесная!.. — проговорил Елизар и хотел подняться, чтобы увидеть, как засадный полк Боброка и Серпуховского, истомившийся ожиданием своего часу, крошил и рвал на части десятки, сотни, тысячи кашиков, вмиг рассеявшихся по краю Куликова поля от задних рядов большого полка до Непрядвы.

— Вершись, правое дело!.. — шептал Елизар, но так и не мог подняться и увидеть конец битвы. Глаза его застилал туман — жёлто-красная густая пелена, а боль в боку и плече свалила его наконец, и он ткнулся шлемом в спину кашика, ещё подымавшуюся в предсмертном дыхании.

23

В первые два часа битвы даже Фёдор Кошка не смел выходить к опушке Зелёной дубравы, опасаясь гнева Боброка, лишь князь Серпуховской подкрадывался с поляны, осторожно раздвигал кусты и молча топорщил усы за спиною большого воеводы. Картина, что открывалась взору, была раз от разу всё тревожнее и страшней. Отсюда не видно было не только полков правой руки, но и большой полк едва угадывался по священным хоругвям, колыхавшимся на длинных древках вокруг великокняжеского знамени. Оттуда доносился самый страшный рёв. Но на третьем часу битвы, когда солнышко стало как раз напротив дубравы, неладное содеялось и тут, в полку левой руки. Тут с самого начала пешая орда, учиня смертоносную стрельбу из луков, навалилась наконец грудь в грудь на полк боярина Льва Морозова, стоявший первым, и битва у Зелёной дубравы сразу выровнялась. Шла она так же отчаянно и страшно, как всюду, но на пространстве в каких-то семьсот саженей трудно было ордынцам перевесить. Их было много больше, но попробуй поставь против одного русского троих — места мало, вот и ждали вороги, когда выбьют передних, чтобы вступить, и напирали сзади, торопя передних в дальнюю дорогу — на тот свет. Однако для полка Морозова время готовило испытание. Силы его иссякали, и дело было не только в том, что нестерпимая жара, жажда, напряжение нервов и просто усталость вымотали бессменно стоявших ратников, дело было в том, что их просто мало оставалось. Мало, а пространство в семьсот саженей, казавшееся ранее совсем крохотным по сравнению с большой силой ратников, теперь растягивалось на глазах и, чтобы заполнить его и с прежней плотностью держать тяжёлый, беспросветный вал нукеров, генуезцев, фрязей — всю эту дикую, ревущую многоязычную стену, задним рядам русских приходилось растекаться, бросаясь в образовавшиеся бреши.

— Не пора ли, Митрей Михайлович? — не выдержал Серпуховской, но Боброк даже не обернулся, лишь глазом дико повёл.

Князь отпрянул и тяжело удалился сквозь дубраву к войску. Лучше не смотреть пока... На его глазах пал в передовом полку Николай Вельяминов, брат казнённого Ивана. Николай сам выбрал это смертное место, и теперь он лежит там, впереди, заваленный грудами трупов, в середине вырубленного полка... Там же пали отчаянные князья Белозерские, князья Друцкие, вся коломенская дружина, догнавшая их за Окой... Мало что осталось и влилось в большой полк от крепкой сторожи Мелика и Тютчева, а сами они тоже там, в глубине этого длинного то ли вала, то ли кургана трупов,..

Через некоторое время князь Серпуховской привёл с собою Фёдора Кошку, в последний раз объехавшего весь засадный полк, давно изготовленный на рать. Они стали за спиной Боброка. Саженях в десяти, в опушковом кустарнике были поставлены в два ряда и связаны вожжами телеги, дабы конница ворогов не могла обтечь тут полк левой руки или отдельные, раненые конники не смогли углубиться в дубраву и наткнуться на засадный полк. Всё предвидел Боброк. Серпуховской смотрел на серебряные пряди волос, поблескивающие из-под шлема большого воеводы, и ждал минуты, чтобы опять заговорить о выступлении.

— Морозов! — воскликнул Боброк, и все трое увидели, как медленно падало с седла обезглавленное тело боярина, ещё раз, уже бездыханное, разъятое надвое звериным ударом сабли...

— Пресвятая богородица.., — прошептал Серпуховской.

— ...приими раба божия Льва в богоотеческом жилище! — перекрестился Боброк, снимая шлем с подшлемником.

Два клина вошли в русскую стену глубоко, почти до последнего ряда, но и в стену татар вошёл широкий клин наших. Клин этот разделился, и левый поток его ударил к дубраве и перерезал ворожий клин. Всё перемешалось: русские бились далеко в глубине вражего войска, а те клином своим вошли в самые дальние ряды наших. Казалось, сейчас должна решиться судьба великой брани.

— Настал ли час? — спросил Серпуховской, и в голосе его не было сомнения.

Боброк всё так же строго покосился на него, хотел обронить слово, но Фёдор Кошка истошно закричал:

— Великой князь!

Он ринулся было вперёд, но Боброк ухватил его сзади за кольчугу и как котёнка отволок за спину. Молча. Так же молча глядели, как великий князь, пеший, вышел из рубки, опираясь на обломок копья. Кровь обагрила губу его и чернела на доспехах спереди. На миг мелькнули помятый шлем и поручи, и тут же рыжеволосый воин что-то жарко кричал ему, указывая рукой на дубраву. Великий князь отошёл вправо и скрылся из глаз.

— Митрей Михайлович... — простонал Кошка. — Вели ударить!

— Велю стоять!

Во всё это время в просветах меж рядами открывался порой в отдалении большой полк. Он скорей угадывался по хоругвям, по великокняжескому знамени, по яркому блеску золочёного шлема Бренка. Но вот уж нет этого шлема, и знамя, поднятое ненадолго, упало вновь. Значит, и там было тяжко... Но и опять весь жар битвы перевалил сюда, на полк левой руки. Тьма пеших ордынцев, брошенная на последний смертельный приступ, оттеснила, вырубила ряд за рядом уставшие передние ряды полка. Оставшиеся не побежали и из последних сил встретили этот натиск. Вмиг возникла теснота. Воины с трудом изловчались для удара мечом, копья же были втоптаны, поломаны или беспомощно торчали рожнами в небо. Бились грудь в грудь, и эту тесноту нежданно усугубила подмога запасного полка. Боброку на миг показалось, что Дмитрий Брянский рано послал свой полк, но тут же понял: не рано...

От Красного холма с воем и визгом катилась ещё одна волна пеших, должно быть последняя. Эта волна с их стороны и запасной полк Брянского — с другой учинили на самом жале схватки уже чудовищную тесноту. Воины не могли разить друг друга даже мечами. Зажатые страшным напором задних рядов, резали друг друга ножами-засапожниками, бились головами в лицо, рвали зубами щёки, носы, кисти рук, изловчались вцепиться в шею или в горло. Те, кому удавалось поднять руку с мечом, били не того, кто стоял грудь в грудь, а тех, кто был дальше — во втором, третьем ряду. Убитые стояли, как живые, занимали место, и только тогда, когда в тяжёлой раскачке рядов трупы оседали, их облегчённо подминали под ноги вместе с ранеными, стремясь стать на них, высвободиться и разить врага сверху. Беспомощно поднятые над головами руки отрубались вместе с мечами и саблями... С той и другой стороны удалось втиснуться по сотне конных с копьями, и они усилили ужас. Сверху, привставая в стременах, били копьями в лица, в шею, выбивая беспомощных, зажатых, изворачивающихся в агонии страха людей. Так бьют загнанных животных. Так бьют острогой рыбу...

— Постоим за Русь святую! — послышался голос Дмитрия Брянского, но ни его смелость, ни его призывы, ни знамя его, ни святые хоругви — ничто не могло изменить того, что уже назрело, что должно было свершиться: сила одолевала силу. Невероятно быстро рассеялась масса людская, и снова стало просторно. Снова высоко стояли пешие, подымаясь на горы трупов и тяжело переступая по ним. Снова страшно зазияли прорехи в рядах полка левой руки, и снова озаботился Боброк с Серпуховским и Кошкой. Теперь оставались только они и дружина юных воев Палладия, уже раз кидавшаяся на помощь большому полку.

С задубравной поляны прибежал сотник и возвестил со страстью великой:

— Митрей Михайлович! Володимер Ондреич! Там татарвы набежало! — и указал рукой на засадный полк.

Боброка подбросило силой неведомой. Он сгрёб сотника в едину горсть и затряс:

— Выпустили? Ну!

— Всех мечом порушили! Сквозь дубраву проникли...

— Много ли?

— С дюжину токмо...

— Велю тебе, сотник Всеволож, немедля напустити в дубраву сотню лучного бою, дабы ни едина мышь не проскочила! А как мы ударим — всем лучникам тем выйти на раменье дубравное, во кустьё припольное и нещадно разить ворога стрелою!