Генерал Алексеев: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

По прибытии на фронт, в конце декабря 1904 г., он принял должность Генерал-квартирмейстера 3-й Маньчжурской армии (формальное назначение состоялось одновременно с производством в генерал-майоры 30 октября 1904 г.). На этот раз под его контролем находился обширный спектр проблем — от организации разведывательной работы до контроля за боевым снабжением воинских частей.

Стратегическое положение русской армии было сложным. Уже был сдан Порт-Артур, и армии под командованием генерал-адъютанта А.Н. Куропаткина готовились к генеральному сражению под Мукденом. Куропаткин был хорошо известен Алексееву еще со времен Русско-турецкой войны, когда он занимал должность начальника штаба в отряде генерала Скобелева, и затем во время преподавательской работы в Академии; будучи военным министром, Куропаткин содействовал открытию кафедры истории военного искусства. Теперь Алексееву предстояло организовывать штабную работу под его верховным руководством.

Стратегические планы и тактические решения Куропаткина генерал-квартирмейстер 3-й армии воспринимал скептически: вопреки очевидным перспективам перехода от обороны и отступления к решительным наступательным действиям, Куропаткин предпочитал отходить, избегая решающих столкновений с японской армией.

В одном из писем супруге (2 февраля 1905 г.) Алексеев отметил типичное для многих офицеров мнение относительно «генералов от отступления», как нередко называли в то время командный состав в армейской среде: «Нас душит нерешительность Главнокомандующего… Наши большие силы парализуются бесконечным исканием плана и, в то же время, отсутствием ясной, простой идеи, что нужно. Нет идеи — нет и решительности. Колебания и боязнь — вот наши недуги и болезни, мы не хотим рисковать ничем и бьем и бьем лоб об укрепленные деревни. Мелкие цели, крупные потери, топтание на месте. И противник остается хозяином положения, а быть хозяевами должны были бы — и могли бы быть — мы. Нет, не нужно было бы увеличивать в нашем высшем командовании того, что служит источником наших невзгод, которым пока не предвидится и конца». Здесь выражалось принципиально важное для генерала понимание «идеи войны», без которой боевые действия превращаются в шаблонный набор методических «отступлений» и «наступлений». Очевидно, что отсутствие этой «идеи», ясного и четкого понимания целей и задач войны и стало главной причиной неудач русской армии в Маньчжурии.

Кроме того, Алексеев весьма нелестно отзывался о сложившейся манере штабной работы, в которой он видел одно из важных условий, необходимых для победы. Вызывали недовольство генерала-генштабиста и частые перемены в командовании, и стремление при смене начальника поменять всю «команду», привести на выгодные места своих приближенных. Это нарушало субординацию и в условиях военных действий приводило к совершенно ненужным конфликтам, создавало помехи в работе штаба, в этой «сложной машине, работающей и подготовляющей все… для управления войсками». Для принятия правильных решений, столь ожидаемых войсками от штабов, нужен тщательный, системный анализ как имеющихся собственных возможностей, так й возможностей противника. А этого-то как раз и не хватало. «…Наши начальники мало образованы в своем специальном военном деле и совершенно не подготовлены к управлению большими силами», — делал Алексеев достаточно категоричный вывод в письме от 25 января 1905 г. Следовало «озаботиться, чтобы армия была сыта, чтобы десяток тысяч раненых был подобран, перевязан, накормлен и отправлен».

Кроме того, штабная работа требовала четкого разделения обязанностей, умения пользоваться имеющейся властью и ответственностью, сильной воли и таланта. Требовалась смелость и дерзость в решениях. Этих качеств недоставало у штаба Куропаткина. Алексеев считал ненужным и даже крайне вредным такое положение, когда штаб армии вынужден был одновременно заниматься и обширной организационной подготовкой, и вмешиваться в непосредственную боевую работу. При этом нарушалась субординация, начальники — штабные и полевые — часто дублировали решения друг друга, возникала недопустимая и чрезвычайно опасная в боевых условиях путаница в приказах и распоряжениях. Это, по мнению Алексеева, становилось одной из причин провала боевых операций.

В письме от 6 февраля 1905 г. Михаил Васильевич писал: «Выпустить из своих рук Главнокомандующий ничего не хочет, душит все стремлением руководить даже дивизиями, не желая сознавать крайнего вреда такого управления…

Полководцу нужны: талант, счастье, решимость. Не говорю про знание, без которого нельзя браться за дело. Оценку таланта делать еще не время. Военного счастья нет, а решимость просто отсутствует, а между тем на войне нужно дерзать и нельзя все рассчитывать. Стремление к последнему ведет за собою то, что мы никак не выберемся из области взятия той или другой деревни, вместо постановки цели ясной, широкой, определенной и направления для этого сил достаточных. Мы уже богаты и при умении и смелости могли бы многое сделать.

Будем просить Бога — да смилуется над нашей Родиной и просветит ум и дух того, в чьих руках и военная слава, и судьба государства; пониже — в конце концов не сдадут, а на своих плечах вынесут свое дело».

При этом Алексеев особо подчеркивал не только отсутствие инициативы у Главкома, но и его стремление подавлять инициативу у подчиненных. В письме от 7 февраля 1905 г. генерал подчеркивал важнейший, по его мнению, принцип эффективного управления: единоличное принятие решений и коллективное их исполнение. «Единая воля должна повелевать, а десяток дружных умов и воль должны исполнять. Это идеал военного управления, а мы далеки от него. Решать хотим коллективно то, что должно выливаться из одного ума, исполнять хотим в одиночку то, что должно быть исполнено коллективно, но дружно и согласно». Вместо этого, как писал он в письме от 16 февраля, «деспотически сковывая власть командующих в мелочах, он (Куропаткин. — В.Ц.) пасует в том, что должно принадлежать ему: установить общую идею. Распоряжений много, но идеи нет… Главнокомандующий не способен вести армию к победе, — измыслить и потребовать усилий от войск… Молитесь, чтобы послано нам было свыше: мир внутри, смелость и победа в Маньчжурии. Пусть первое родится у Главнокомандующего, второе принесут ему войска».

Примечательно, что при таком мнении о командовании Алексеев никогда не позволял себе открытой критики, протеста, выражения недовольства. Служебная дисциплина, убежденность в важности строгого выполнения приказов вышестоящих командиров были характерны для Алексеева. Критическое отношение генерала к действиям своих начальников никогда не выходило за пределы узких частных бесед и собственных умозаключений, столь ярко отражавшихся в семейной переписке^{14}.

Увы, но генеральное сражение под Мукденом было, по существу, проиграно, и хотя о решающей победе японцев говорить не приходилось, но и русские войска в очередной раз отступили, не смогли нанести сильных, ожидавшихся от них ударов но противнику.

В начале Мукденского сражения части 3-й армии находилась в центре русской позиции. Самостоятельных ударов армия не наносила, однако ее положение позволяло удерживать фронт русских армий, служить своего рода «связующим звеном», прочным «мостом» между флангами. Но «раздерганная» в своем боевом составе 3-я армия не смогла осуществить фронтального удара но противнику, тогда как фланги оказались скованы отражением обходных маневров противника. Японское командование намеревалось окружить маньчжурские армии и наносило главные удары на их флангах. Фланговые удары японских войск напоминали успешное окружение французской армии немцами под Седаном в 1870 г. Но сил у русской армии было вполне достаточно для того, чтобы опередить противника и нанести упреждающие удары. В письме от 12 февраля 1905 года Алексеев отмечал, что накануне «назначено было начало наступательных действий, первоначально войсками 2-ой армии. Все пришло в бодрое настроение, ощущался подъем духа, верилось, что предварительная подготовка была основательная». Тому способствовала и оценка соотношения сил: против 270 тысяч японского войска было сосредоточено 300 тысяч русских.

Но, вопреки надеждам и расчетам, «11-го японцы сами начали наступление на противоположном фланге. Решительный, смелый и искусный полководец, сдерживая здесь возможно малыми силами неприятеля, собрал бы грозное количество войск и атаковал бы там, где он приготовился». Из состава 3-й армии постоянно выделялись полки и батальоны для подкрепления 1-й и 2-й армий, создавались отдельные отряды для отражения японских охватов. Это бесконечное формирование отдельных отрядов, «сборных» и разрозненных по своему составу, беспорядочное введение их в бой, вместо нанесения сосредоточенных фронтальных ударов, являлось, по мнению Михаила Васильевича, одной из главных причин неудачного исхода Мукденской «битвы». Не лучшим было положение и в соседней, 2-й армии. «По куропаткинскому обычаю, она деспотически расколота на две части равные, разметена, разбросана. Везде — растопыренные пальцы, нигде нет кулака, которым можно бить, вспоминая выражение Драгомирова».

В своих письмах он неоднократно отмечал эти тактические ошибки, это «лоскутное одеяло», делаемое в условиях «забвения всех основных правил и законов организации». «Пройдет еще месяц, — с горечью писал генерал, — прежде чем мы восстановим наши растерянные полки и батальоны… И ведь все эти лоскутки шли на то, чтобы затыкать дыры, прорехи». Главком «не имел понятия о нанесении ударов. Он почитал возможным лишь парировать удар равносильного, а то и более слабого противника… Во все время войны все сводилось к неудачному воскрешению Куропаткиным старинного, другими забытого и, казалось, давно погребенного способа — вытягивания всего в нитку».

Вместо этого требовалась тактика сосредоточения «ударных сил», обязательное выделение резерва, способного отражать, при необходимости, фланговые охваты японцев. «Раз мы не знаем, куда неприятель хочет идти, — писал Алексеев, — мы должны на важнейших пунктах и направлениях иметь сильные авангарды, а остальные войска держать сосредоточенно. Позиций можно готовить много, но заранее не располагать на них войск до рот включительно». Эти отмеченные еще при Мукдене приемы ведения боевых действий будут позднее использованы Алексеевым при составлении военно-стратегических планов накануне Второй Отечественной войны.

Сражение завершилось отступлением русских войск. Штабная работа была напряженной и требовала постоянных контактов с действующими войсками, поэтому Алексеев периодически отправлялся на позиции контролировать боевое состояние обороняющихся частей. Связь между многочисленными отрядами и отдельными подразделениями постоянно нарушалась, и единое командование было чрезвычайно затруднено. Во время решающих атак японской армии на русские позиции, 23—24 февраля, Алексеев и его помощники оказались на передовой «линии огня», и генералу пришлось лично командовать воинскими подразделениями. Под угрозой фланговых обходов части 3-й армии вынуждены были отойти с занимаемых рубежей.

В генеральской переписке отразилось примечательное описание положения, в котором оказались отступающие русские войска. «В четыре часа утра 25 февраля, — вспоминал Алексеев, — я заехал… к северным воротам Мукдена. Море — море! — повозок выливалось потоками с разных боковых дорог. Беспорядочно, в несколько рядов, все это тянулось к северу и тянулось до десяти часов утра. Только в одиннадцать часов могли тронуться наши ничтожные но силе войска 3-й армии. Но в это время горами между отдельными колоннами, успели уже протиснуться небольшие части японцев и начали артиллерийским огнем обстреливать густые массы обоза. Понятно, что произошло в этой недисциплинированной толпе. Все наши батальоны ушли в заслоны, но японцы продвигались к северу и продолжали огонь по обозам.

Уничтожение наших складов собственными руками повело к тому, что спирт попал в солдатские руки, и половина солдат оказалась пьяной. Результат оказался плачевным. Расплывшаяся на широком фронте, эта сволочь повалила назад, уже вполне беспорядочной толпою. Ни увещевания, ни шашки, ни угроза револьвером не могли сдержать мерзавцев, потянувшихся в узкое пространство, еще не замкнутое неприятелем. Бегство обозов, стихийное отступление в одиночку полков представляло картину глубоко возмутительную. Поле усеяно было брошенными повозками, любители наживы бросали ружья и занимались грабежом, и, в общем, каждая каналья искала спасения. Офицеров вообще мало, а в эти минуты и наличные куда-то исчезли, попрятались. Инертные, непредприимчивые, утратившие уже лучших своих представителей, они предпочли последовать примеру своих подчиненных.

Боже, Боже, какое это было разложение армии! Куропаткин год приучал армию только к отступлению. Он не дал ей ни одного ясного дня, ни одного призрака победы, труся каждого смелого предприятия, не решался ни на что, кроме отступления, он глубоко внедрил в сердца солдат и офицеров, что русские должны только отступать… Армия не хотела сопротивляться! Она без оглядки отступала!… Все с таким старанием подобранное, заготовленное пропало в одну минуту. Хорошо еще, что спаслись вьюки с двумя сменами белья. Кавалерист упустил — а я думаю, продал — лучшую лошадь. Словом, личные мои дела материальные потерпели полное крушение. Но это ничего. А потерпели крушение мои идеалы, моя вера в мощь армии, в ее высокие качества, которые могли возместить недостаток науки… Войска, побывавшие в руках Куропаткина, развращены, в корень испорчены, их нужно перевоспитывать… Вы молились за меня 25-го числа, и Бог оставил меня целым».

Такой была первая «встреча» генерала с солдатской массой, пораженной страшным недугом вседозволенности, хаоса, разложения. Все это предстоит еще увидеть в многократном «увеличении» в 1917 году. Но и тогда, в годы Русско-японской, вид расстроенной, беспорядочной, лишенной дисциплины массы вряд ли мог укрепить у Алексеева веру в неизменную силу духа и верность воинскому долгу у солдат. Характерно, что при этом он целиком возлагает вину за падение дисциплины у отступающей армии на ее командование, не без основания полагая, что солдаты, уверенные в победе и в своих командирах, проявят должный патриотизм и готовность к самопожертвованию. В качествах русского воина Алексеев пока еще не сомневался…

Попав под обстрел японской артиллерии, Алексеев был ранен, под ним погибла лошадь. Сам он, упав навзничь с коня, повредил себе почки. Именно это стало впоследствии причиной серьезного заболевания, постоянно мучившего генерала и едва не сведшего его в могилу в ноябре 1916 года.

Многодневное сражение заканчивалось. Куропаткин смог успешно вывести войска от Мукдена и избежать окружения. Японский «Седан» не состоялся, но и одержать долгожданную победу русские войска не смогли. Боевая доблесть Алексеева под Мукденом была отмечена золотым Георгиевским оружием с надписью «За храбрость» (приказом Главнокомандующего № 750 от 10 мая 1905 г.). За время войны он также был награжден орденом Святого Станислава 1-й степени с мечами. Личный героизм генерал-квартирмейстера, проявленный еще в годы Русско-турецкой войны, сомнений не вызывал^{15}.

Наступало время подводить итоги. И снова — частная переписка Михаила Васильевича дает гораздо больше информации, чем официальные рапорты и реляции. Генерал-генштабист критично, в свойственной ему манере, стремится систематизировать, обобщить тот бесценный боевой опыт, который, несомненно, будет необходим русской армии в будущем. Техническое оснащение японской армии по отдельным показателям было лучшим. «Мы не имеем горной артиллерии, — писал Алексеев, — и за год сумели заготовить 96 орудий. В горах наша пехота беспомощна, так как у японцев их не менее 250. У нас нет пулеметов, японцы их не имели также в начале кампании. Теперь… у нас тоже почти нет, у японцев — в каждом полку своя рота пулеметов из 8—10. Это грозное оружие временами сметает нашу атакующую пехоту…» Командование, штабная работа, как уже отмечалось выше, оставляют желать много лучшего. «Подбор начальников плох… Да ведь это вся военная наша система, которая не была секретом для мирного времени, и кто в нее вдумывался, для того рисовались далеко не радужные краски. Правда, никто не ожидал, что так это резко, беспощадно резко выразится в этой войне. Детище этой же системы, и Генеральный штаб имеет свои крупные недочеты, но назвать его единственным виновником бед может лишь тот, кто или не умеет открывать глаза, или умышленно их закрывает».

Потенциала японских вооруженных сил Алексеев отнюдь не переоценивал, полагая, что при продолжающиеся боевых действиях перспективы благоприятного перелома в войне были для русской армии вполне возможны. В письме от 18 апреля 1905 г. он отмечал: «В России говорят о мире. В офицерской среде в здешней армии немало таких, которые жаждут и говорят о том же. Это болезнь, именуемая дряблостью воли и характера, болезнь, нами самими взращенная. Потом жид и купец одолевают. И тому, и другому война мешает. Волнения внутри способствуют развитию деятельности миротворцев. Что за дело для них, что теперешний мир явится началом разложения России. Скорее бы лишь стряхнуть с себя какое-то неприятное бремя. Для достижения цели нужны упорство, настойчивость, вера в свои силы, готовность жертвовать. Кто бы дал взаймы современному россиянину все эти высшие блага гражданина? Победа должна быть наша, если мы сумеем довести дело до конца. Ведь если теперь средств нет, то и через 10 лет их не будет, а при заключении мира теперь повторение войны неизбежно. Ресурсы наши не исчерпаны. Войска наши не разгромлены. Они доведены были до поражения, платили дань всему, а главное — той неопределенности в желаниях и решениях, которыми отличались все действия Куропаткина…

Дай Бог, чтобы новое наше начальство сумело ставить этот вопрос, отвечать на него и затем бесповоротно выполнять. Тогда и войска проявят больше настойчивости и упорства, явится утраченная вера. Ведь дошло до того, что перестали верить тому, когда говорили о необходимости твердо удерживать позиции, зная, что все равно отступим. Не понимаю, почему возвращающиеся в Россию офицеры продолжают уверять, что вера в Куропаткина глубокая, когда здесь ни у кого не было такой веры, именно в среде строевых офицеров всех степеней, от которых преимущественно и черпают эти сведения…»

Еще раньше Алексеев писал: «Мне больно переживать то, что выпало на долю России, я сознаю то, что противник не превосходит нас ни силами, ни качеством массы. Приподнят, у них дух, — правда; ярче выражена, искусственно воспитана идея величия для блага народа ведущейся войны; как азиат — наш противник хитрее. Но победа над ним должна быть нашим уделом, если бы в наше дело было внесено побольше веры, решимости, духа предприимчивости…»

Но и недооценивать противника не следовало. Показательно, что генерал-генштабист обращал внимание на существенные изъяны не только в командовании, в техническом обеспечении войск, в их настроении. Известное выражение о том, что войны, которые вела Пруссия, выиграл немецкий школьный учитель, сумевший воспитать в своих учениках веру в величие единой Германии, Алексеев понимал применительно к России в ином смысле. «Японский солдат развитее, государство заботится об этом, у нас боятся этого. Там школа — проводник патриотического воспитания. У нас школа возмутительно безразлична к вопросам воспитания в духе выработки русского человека. Ведь это целая система государственного строя. Наряду с офицерами, безропотно и геройски слагающими жизнь, у нас немало более чем безразличных. Наша система ведения дела убивает в офицере способность к почину, к самостоятельности».

Поэтому неудачный исход прошедших сражений вполне очевиден. Но следовало ли делать на основании этого далеко идущие выводы о полном крушении российской военной системы? Нет. В военной системе нужно было многое менять, и опыт Русско-японской войны был весьма важен. Нужны были глубокие, решительные реформы, а не революции…

Летом 1906 г. Алексеев вернулся в Петербург. Но положение в стране и в столице было уже далеко не таким, как до отъезда на фронт. В полную силу проявила себя первая русская революция — «генеральная репетиция» 1917 года, как станет называть ее затем В.И. Легаш. Отгремели выстрелы «кровавого воскресенья», миновали неожиданные для многих-военных восстания на броненосце «Князь Потемкин-Таврический» и крейсере «Очаков», было жестоко подавлено вооруженное восстание в декабре 1905 года в Москве. 17 октября 1905 г., после опубликования «Высочайшего Манифеста», Российская империя вступила в период «думской монархии», получила желанный для многих «парламент» и различные политические «свободы». Обо всем этом на Дальнем Востоке узнавали из газетных и телеграфных сообщений, из частной переписки.