- Ну, что там, - не утерпел я при возвращении Палыча, - что требуют?
- Ничего особенного, - неторопливо сполз он с седла, - как мы и предполагали. Просят вернуть им пленников, заплатить за обиду, за убитых воинов, всего насчитали табун коней в сотню голов, полсотни ружей и сто рублей серебром.
- Больше ста они считать не умеют, что ли, - удивился я таким запросам, - делать что будем?
- Я дал им полчаса, чтобы убрались, - Палыч взглянул на свои часы, их Никита нам всем вернул, - подождём двадцать минут и начнём. Ты иди наверх, подстрели первым делом хана, он в синем халате, да огонь миномётчиков будешь корректировать. Надо накрыть их быстро и напугать смертельно, чтобы никакого боя не получилось, чтобы умотали они без всяких сражений.
Я забрался наверх, к бойнице второго этажа сарая у ворот, устроился на сене удобнее. Сеном за последние две недели все сараи забили плотно, не считая остальных припасов. По нашим прикидкам, сотню коней до весны спокойно продержим, столько же людей выкормим. День стоял пасмурный, заметно потеплело, холодный металл карабина не обжигал пальцы рук, я медленно прильнул щекой к прикладу, прицеливаясь. С расстояния пятисот метров попасть в ростовую мишень, чётко выделявшуюся синим халатом на фоне серого снега, да с помощью оптического прицела, не составляло труда. Ветер утих, поле у ворот крепости миномётчики давно пристреляли, обозначив расстояние вешками. Я сделал необходимые поправки и взглянул на часы, оставались считанные минуты, огонь миномётчики откроют по моему выстрелу. Выждав положенный срок, я медленно потянул пальцем спусковой крючок, удерживая мишень в прицеле. Есть!
Глухо защёлкали миномёты, выбрасывая свои снаряды позади орды, отсекая путь к отступлению. Выборочно, по одному, стреляли наши парни из ружей, выбирая самые надёжные мишени. Палыч жёстко проинструктировал их беречь патроны и стрелять только наверняка, что по гарцевавшим на испуганных миномётными разрывами конях всадникам, стало достаточно сложно. Миномёты продолжали бить без перерыва, я изредка давал корректировку, глядя на мечущихся в панике башкир. Скорее всего, они подумали, что попали под огонь сотни пушек. Заметив, что всадников пытается организовать какой-то командир, в ярко-красном халате, я не упустил возможности снять его двумя выстрелами из 'Сайги', вновь занявшись корректировкой миномётного огня.
Впрочем, паника продолжалась недолго, думаю, миномётчики не выпустили и по десятку снарядов. Всадники, успокоив своих коней, порскнули в разные стороны, словно напуганные воробьи. Сразу за ними выбежали на поле наши охранники, устанавливая круговую оборону по периметру, как мы обговорили заранее. А вслед им спешили деревенские мальчишки и мужики, ловить брошенных коней и вязать пленников. Последним выехал отряд преследования во главе с Палычем, вооружённым своей 'Сайгой'. Два десятка наших парней направлялись проводить орду до Камы, не давая разрозненным отрядам грабить окрестные селения. Коней для этого отобрали самых лучших, чтобы не втюхаться в саму орду. Палыч стреляный воробей, не даст ребятам увлечься.
Трофеи радовали только мальчишек, да деревенских мужиков, впервые увидевших, как бегут извечный страх здешних мест - башкиры. Они наловили полсотни коней, да связали два десятка пленников, частью раненых. Убитых нашли больше, двадцать два, двое из них мои - в синем и красном халате. Семеро погибли от осколков мин, остальные стали жертвами наших учеников, пуля двенадцатого калибра обеспечивала летальный исход почти при любом попадании. До вечера, когда вернулся отряд Палыча, мы успели очистить поле перед крепостью, раздать крестьянам убитых лошадей, не выбрасывать же мясо. Часть конины я прибрал на корм тем же пленникам, отпускать их мы не собирались. Крестьяне весело, с шутками и прибаутками, пьяные не от вина, от небывалого прибытка и победы, возвращались в свои избы.
В ожидании Палыча с его рейнджерами я мрачно подбивал баланс, выпущенные двадцать шесть мин и почти сотня истраченных патронов, обошлись нам в кругленькую сумму. Денег с убитых и пленников собрали совсем ничего - семьдесят шесть рублей. Их едва хватало для выплаты очередной зарплаты рабочим завода, трофейная одежда и оружие особой ценности не представляли. Прикидывали, сколько можно выручить за башкирских коней, отдавать их не хотелось. Мы с Палычем давно мечтали организовать конный отряд из своих, не выпрошенных на время, коней. Сейчас я высчитывал минимально необходимое количество трофеев, что можно пустить в продажу, оставив нам достаточно лошадей под седло и для повозок. Получалось достаточно скудно, почти как у известного Тришки с кафтаном.
- Что грустишь? - вошёл раскрасневшийся с мороза Палыч, - трофеев мало?
- Да, боюсь, придётся всех трофейных коней продавать, иначе до весны не хватит денег рабочим. Кто его знает, когда наши ружья станут покупать, надо рассчитывать на худший вариант. Зимой на подножном корме не протянем, ладно, коней набили немеряно, не только пленникам хватит, нам останется.
- Будем, как татары, к конине привыкать, - не терял весёлого настроения Иван, присаживаясь к столу и наливая нам по стопке самогона, - сегодня грех не выпить, удачно всё вышло. Да ты чего грустишь, мы почти шестьдесят коней пригнали и двенадцать пленников, будет, что продать и себе останется достаточно!
- Раз такое дело, наливай! Не стыдно перед Кузьмичом будет за наши дела.
Утром я отправился в Прикамск, с частью трофейных коней для продажи, и деловым разговором к Алимову. Ему я предложил попробовать выпуск жести, кровельное железо заводские рабочие освоили, жесть мы могли закупать большими партиями, особенно лужёную. Пока завод развернётся с жестью, как пообещал Сергей Николаевич, придётся консервы делать из кровельного железа, лудить его самим. Олова для этих целей я в заводе купил достаточно, договорившись с управляющим о разборе шихты. Сейчас, при появлении реальных возможностей перевозки в Таракановку интересующих нас запасов руды и бракованных отливок, некачественных по причине большого числа примесей, нам весьма нужным, я решил перевезти эти 'отбросы' к нам.
Почти месяц ушёл у наших приписных крестьян, чтобы перевезти на санях всю заводскую шихту к нам, в Таракановку. Там пришлось выстраивать дополнительный цех под производство тушёнки, три десятка убитых лошадей бросить было бы слишком. Пока мужики работали на извозе, деревенские женщины ловко разделывали туши, разваривая мясо для тушёнки. Для такого дела мы не пожалели средств на специи, закупили перца, лаврового листа в продаже не было, о нём никто не слышал. Наши рабочие лудили кровельное железо и спаивали банки, примерно пятилитровые. Пленники в другом цехе варили целлюлозу, с которой я экспериментировал на предмет получения бумаги и картона под ружейный патрон. Дров на всё это уходило так много, что большая часть башкир переквалифицировалась в лесорубов, а мы с Палычем стали наводить справки, где и почём закупить каменный уголь. Но, это были далёкие перспективы.
Картон, больше напоминающий обёрточную бумагу, получился у меня довольно скоро. Дальнейшие эксперименты заняли больше месяца, в самый канун Рождества относительно качественная бумага пошла серией. Тогда же начали половину ружейных патронов делать из картонных гильз, к производству их привлекли трёх 'подаренных' родителями мне девиц. После освобождения из башкирского плена они домой возвращаться отказались, поселились в общежитии и работали по хозяйству. Зимой наше сильно выросшее хозяйство полностью перешло на 'хозрасчёт', на работы привлекли деревенских баб и подростков, за символическую для нас плату. Фёкла, Лизавета и Груша, тяжело переживавшие не столько сам факт похищения и насилия, как то, что родные от них отказались, не могли работать рядом с ними. Все трое попросились на другое место, не желая встречаться с бывшими односельчанами, перешли на производство боеприпасов, быстро освоили машинки по прессовке и закручиванию картонных гильз.
Самое интересное, все три девицы, незаметно для нас с Палычем, стали считать себя нашей семьёй. Мало нам было Ирины, опекавшей моё хозяйство в Прикамске, затем перебравшейся в Таракановку, в общежитие нашей крепости. После женитьбы к Палычу переехала его Марфа с пасынками и падчерицей. Почти одновременно с ней в общежитии поселились три девицы, видимо там они и спелись с Ириной. Потому, как в одно прекрасное утро я обнаружил у себя за обеденным столом не только Иру, часто составлявшую мне кампанию, но и Грушу, Лизавету и Фёклу. На мои возражения девицы, поддержанные Ириной, заявили, что родные от них отказались, а я удочерил всех троих, потому обязан содержать своих приёмных дочерей, кормить, одевать. Я к тому времени успел позабыть о расписках, отобранных у крестьян, в горячке погони за башкирами. Позднее мне удалось, осторожно навести справки в Прикамске и Сарапуле, где знающие люди подтвердили подлинность подобного удочерения. Более того, все три девушки, ранее считавшиеся приписными крестьянками, после удочерения переходили в статус мещан, стали свободными. Так я обрёл сразу трёх пятнадцатилетних дочерей, хорошо, что неизбалованных и работящих.
Слава богу, обошлось без внуков, насильники не оставили девушкам подарков в виде беременности и венерических заболеваний, я не поленился показать 'дочерей' доктору, чтобы убедиться в этом. Пришлось свозить их в Прикамск, вывести на базар, где купить одежды. Видели бы вы лица прикамских жителей, когда слухи об удочерении совместились с появлением самих дочерей. Только мой цинизм помог выдержать разговоры знакомых и соседей, расспросы и неприкрытые улыбки на лицах встречных. Это ещё полбеды, но, когда все три девушки полезли со мной в баню, я не выдержал. Понимая, что в здешних традициях мыться всей семье вместе, я настрого запретил 'дочерям' приближаться к бане, когда буду там мыться, без всяких объяснений. Учитывая, что за два года у меня случились не больше пяти связей с женщинами, и я недостаточно стар для полной импотенции, мытьё с тремя девицами в бане мой организм наверняка не выдержал бы.
- Жениться тебе надо, Викторыч, - парил меня Иван Палыч, составлявший постоянную кампанию в бане, - обратно мы в ближайшие годы не вернёмся, сам согласись. А с такими дочерьми, чего доброго, согрешишь и не заметишь, не дай бог. Тогда нам ещё хуже придётся, могут и под статью подвести, чтобы легче завод отобрать.
- На Ирине, хоть завтра бы женился, - я перевернулся спиной кверху, на мысли об Ире мой организм отреагировал весьма наглядно, - так она приписная, не хочу видеть своих будущих детей крепостными. Чтобы её освободить, надо чуть ли не в Петербург запрос отправлять, это на год или два затянется.
- Подумаешь, дела, - Палыч приоткрыл дверь в баню, чтобы немного отдышаться, - купи её у Алимова и дай вольную.
- Где я триста рублей возьму, сам знаешь наше аховое положение. Нам бы налоги проплатить, чтобы в долговую яму не сесть весной.
- Да, тут сплошная засада, даже продажа всех наших трофеев не выручит. Жди весны, возвращения Вовки, может, он в долг даст. Хотя, вряд ли, из Питера он вернётся гол, как сокол, все деньги наверняка в Никитин завод вложит.
Наш разговор оказался в тему, утром следующего дня, аккурат на Крещенье, в контору нашего завода явились неожиданные гости. Двадцать два вогула, под предводительством наших старых знакомых Пахома и Егора, пришли проситься на учёбу, обучению рукопашному бою и стрельбе из ружей. Да не просто пришли проситься, принесли с собой плату за обучение, целый ворох шкур, среди которых оказались шесть собольих* и пять куньих, не считая беличьих и песцовых. Палыч сориентировался первым,
- Вот тебе, Викторыч, и свадьба твоя, - любовно разгладил он мех на шкурке, - тут, полагаю, на всю семью твоей Ирины хватит, чтобы родные не завидовали.
Егор с Пахомом обстоятельно рассказали, что их словам о нашем умении драться голыми руками никто в роду не поверил. Однако, наши подаренные ножи и то, что мы выручили попавших в трудное положение парней, старейшины оценили. Они разрешили передать в знак благодарности нам три собольих шкурки, так оценили жизни молодых вогулов. Остальные меха парни собирали сами почти год, агитируя сторонников обучения у 'люча' умению драться без оружия. Желающих к осени набралось едва не полсотни парней, но, старейшины наложили запрет на уход из селений такого количества молодёжи. Договорились, что от каждого селения отправятся не больше двух человек к люча*, летом все должны вернуться и рассказать, как идёт обучение. В конце нашей беседы оба агитатора признались, что решающим аргументом для набора на обучение послужили рассказы о невиданном огнестрельном оружии, стреляющем так же часто, как лук. Старейшинам такую ересь парни предусмотрительно не говорили, иначе прослыли бы лжецами. Многие поколения вогулов выживали потому, что успевали отбиваться стрелами от врагов, как правило, русских, вооружённых пищалями и фузеями, и уйти в леса. Если русские, то есть люча, вооружатся скорострельными ружьями, лесным охотникам не найдётся места, где спрятаться от грабителей.
Тогда правительственные войска, демидовские отряды и все, кому не лень, будут безнаказанно грабить вогулов, отбирать у них женщин и добытую пушнину. А все попытки выставить защиту из лучников, пока род уходит в лес, будут легко подавлены. Парни, пришедшие на учёбу ко мне, реально оценивали возможности выживания своего племени. С севера угроза набегов чукчей, сильных и опытных воинов, отбиравших добычу и женщин. Закованным в железные и костяные латы, чукчам не страшны стрелы вогульских охотничьих луков. Единственной возможностью спастись от набегов с севера становилось переселение ближе к люча, принятие крещения и выплата дани русским. Но, вблизи русских селений мало добычи, охотники вынуждены уходить одни далеко в тайгу, где их грабили те же русские и убивали чукотские отряды. Ассимиляция лесных жителей шла тяжело, в первую очередь из-за невозможности перейти на крестьянский образ ведения хозяйства в Приуралье. Скудные почвы, холодный климат, отсутствие поддержки не способствовали переходу вогулов к оседлой жизни. Те из охотников, что рисковали податься в рабочие, погибали ещё быстрее, спивались или заболевали туберкулёзом, генетика, никуда не денешься. Большинство же родов, переселившихся к русским селениям, постепенно вымирали от голода и болезней, обираемые торговцами, попами и кабатчиками.
Понятно, что Егор и Пахом не слышали таких понятий, как генетика, и говорили совсем иначе, но, общий настрой их речи я примерно передал. Собственно, для нас с Палычем это не стало откровением, в приснопамятном двадцать первом веке положение северных народов было аналогичным, за исключением отсутствия воинственных чукчей, которые успешно спивались вместе с хантами и прочими якутами. Мы великолепно поняли то, чего боялись произнести вслух наши знакомые вогулы, они просили дать им ружья с патронами, чтобы защитить своих родных от чукчей и разбойников. Учитывая, какую цену готовы были заплатить лесовики, я не сомневался бы ни минуты, но... негласный запрет на продажу огнестрельного оружия вогулам обойти страшно. Мало нам конкуренции с демидовскими приказчиками, едва не погубившими завод и самих нас, тут мы рисковали поссориться со всеми торговцами Приуралья. Теми самыми, через которых мы пытаемся реализовать наши ружья. Продав оружие вогулам, мы погибнем от голода раньше, чем нас сожгут конкуренты. Наш товар просто перестанут брать, а наших приказчиков в других городах сожгут или разграбят.
Да и вогулам десяток-другой ружей не помогут отбиться от демидовских отрядов, насчитывавших на порядок больше бойцов. Не говоря уже о регулярных войсках, их не преминут послать в леса на зачистку в случае первой же победы вогулов над разбойниками. Тогда наши ружья принесут вогулам больше вреда, чем пользы.
- Что делать, Палыч? - взглянул я на Ивана, отлично понимавшего все хитросплетения, в которые нас могли затянуть неожиданные ученики. Единовременный выигрыш в освобождении моей любимой девушки мог стать первым шагом к общему краху, разрушению всех наших трудов и надежд на будущее.