Приключения во дворе: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Однако все, и сам Паша в том числе, понимали, что так они говорят потому только, что говорить иначе нескромно, на самом же деле Паша мальчик удивительных способностей, необычайно развитой, с очень широким кругом интересов и глубокими знаниями.

В доме часто велись разговоры о высокой принципиальности матери и отца, которую, разумеется, Паша целиком унаследовал. Для Пашиных родителей не играло и не могли играть никакой роли общественное или служебное положение человека. О каждом судили только по личным достоинствам и в зависимости от этого принимали его лучше или хуже. Паша, однако, был мальчик сообразительный и довольно скоро заметил, что когда приходил человек нужный, то почему-то каждый раз у матери случайно в буфете оказывались и дорогие закуски, и хорошее вино, что родители в этом случае оба были нарядные, весёлые и очень гостеприимные. Заметил он и то, что если приходил человек ненужный, то получал в лучшем случае стакан чаю, мать не выходила из своей комнаты, а отец торопился поскорей выпроводить гостя.

А на следующий день Паша опять слышал, что для родителей не играет и не может играть никакой роли общественное или служебное положение человека. Не нужно было быть большим мудрецом, чтобы прийти к выводу: разговоры о принципиальности — это одно, а поступки совсем другое. Причём разговоры не мешают поступкам, и поступки — разговорам. А отсюда, в свою очередь, следовало, что если родители живут двойной жизнью, то может жить двойной жизнью и Паша.

Могло, конечно, случиться и наоборот. Наблюдая двойную жизнь родителей, мальчик мог навсегда получить отвращение ко всякой лжи и неискренности. Но, однако, требовало преодоления желаний, отказа от удовольствий. Шить двойной жизнью было удобнее и проще. Угрызений совести быть не могло, потому что родители жили тоже так.

— Ты, мама, не забудь положить деньги обратно в карман, — небрежно сказал Паша. — А то хорош я буду, растратив общественные средства.

— Складчина? — спросил отец.

— Да, — кивнул Паша, — кстати, папа, приготовься ещё к одному расходу. Будем собирать на оборудование лагеря. Деньги, конечно, отпускают, но кое-чего не предусмотрели. А мы решили, что каждый год лагерь должен становиться лучше и лучше.

— Переживём, — сказал отец. — На полезное дело денег не жалко. Сколько нужно?

— Три рубля, — сказал Паша. — Я думаю, что меньше неудобно. Всё-таки семья у нас обеспеченная.

Отец кивнул головой. Паша был доволен: чуть было не погорел и, вместо того чтобы объяснять, увиливать, признаваться, ещё заработал трёшку. Чтобы превратить поражение в победу, тоже надо голову на плечах иметь.

За окнами было ещё светло, и всё-таки по неуловимым признакам, по особенному летнему вечернему свету, по тому, что со двора уже доносился стук костяшек — стало быть, игроки в домино пришли с работы, пообедали и предались любимому своему занятию, — по неуловимому чувству покоя, звучавшему в голосах, доносившихся со двора, было ясно, что наступал вечер. Лаяли собаки, которых вывели погулять, где-то вдруг отчаянно заорала кошка: толп наступил ей кто-нибудь на хвост, то ли за ней собака погналась. Пожилые люди рассаживались по скамеечкам, чтобы подышать свежим воздухом и обменяться мнениями по поводу событий мирового масштаба и событий, случившихся во дворе.

Вечер не торопясь шёл над городом, над районом, над кварталом.

Миша ложился спать. Он уже умылся под строгим контролем Анюты и тщательно вычистил зубы, хотя и жаловался, что паста невкусная и ему противно. Анюта собралась писать письмо отцу. Теперь она понимала, что это совсем не так просто, как ей казалось вначале. Ну, хорошо, мама ошпарила руку и не может писать сама. Мама будто бы сидит рядом и то диктует Анюте, то просто подсказывает, о чём написать. А почему они всё же не уехали на Украину? Из-за того, что мама ошпарила руку? Отец умница, он сразу поймёт, что это чепуха. Анюта подумала, подумала и начала писать так:

Анюта подняла глаза к потолку и стала себе представлять, как бы это всё могло быть. Вот сидит с перевязанной рукой мама. Сейчас ей уже не больно, но повязку снимать нельзя. Она сердится на Анюту, что та напугала отца, а отец и так небось там, на Чукотке, нервничает. Он ведь не то что спокойный, а просто выдержанный. Просто умеет держать себя в руках, а сам-то волнуется очень. Анюта сама помнит: проснётся, а у отца в кабинете свет, целую ночь ходит и ходит взад и вперёд. Всё думает: вдруг ошибся, напутал, неверно решил вопрос. Всё себя проверяет, проверяет.

Анюта подумала и стала писать дальше.

— Анюта, — сказал вдруг Миша, который, как ей казалось, уже засыпал. — Ты знаешь, Анюта, мне нужно завтра внести в лагерь три рубля. У нас есть ещё деньги?

— Деньги есть, — сказала Анюта, — но почему надо вносить в лагерь?

— Понимаешь, Анюта, мы, оказывается, решили, то есть не мы, меня ещё не было, но всё равно ребята, что, кроме того, что мы получаем по бюджету… Ты не знаешь, что такое «бюджет»?

— Ну, это вроде государственной кассы, что ли, — сказала Анюта.

— Так вот, год от году мы должны всё улучшать и улучшать лагерь и для этого даём кто сколько может. Паша Севчук, например, дал пять рублей, ну, а я решил, что три мы можем дать. Как ты думаешь, Анюта?

— Конечно, можем, — сказала Анюта. — Всё-таки у нас и папа и мама работают. Я тебе завтра утром дам.

Миша вспотел от стыда. Если бы Анюта отказала ему, он стал бы сердиться и спорить, и ему было бы легче. А она вдруг сама согласилась. Казалось бы, хорошо, а на самом деле наоборот — неприятно.

Миша закрылся с головой одеялом и сделал вид, что спит, даже посапывал полегоньку, а Анюта продолжала писать письмо.

Вечер не торопясь шёл над городом, над районом, над кварталом. В соседнем дворе заиграла радиола — верный признак московского вечера, и кто-то сказал, наверное, что-то очень смешное, потому что несколько человек громко расхохотались и хохотали долго.

Валя вернулся домой — он ходил на рынок продавать мамино платье, натолкался, намучился, но отдал, когда предлагали двадцать рублей, а после с трудом нашёл покупателя за десятку. Всё-таки передача отцу была обеспечена. А на столе лежало письмо от отца. И тогда же, когда Анюта писала письмо отцу, Валя читал письмо от отца.

Не торопясь шёл вечер над городом, уже темнело за окнами, и Катя Кукушкина сидела у себя в комнате и размышляла. Она ещё и ещё раз перебирала события дня, как она делала каждый вечер: малыши нашалили. Ну, это не страшно, на то они — малыши. Наша Севчук опять проявил себя хорошо и помог Мише Лотышеву стать в лагере своим человеком. День прошёл неплохо, тревожиться не было оснований.

Уже радиолу выключили во дворе, уже совсем было темно за окнами, уже собрались жители дома спать, уже Пашина мама засунула сыну в карман курточки три рубля, а в карман Мишиной курточки засунула три рубля Анюта. Уже наплакался Валя, прочтя отцово письмо, наплакался тихо, так, чтобы мама не слышала, когда в квартире профессора Сердиченко раздался телефонный звонок. Профессор слушал и кивал головой и сказал, чтобы высылали машину, и кряхтя, ему было почти уже семьдесят лет, стал одеваться.

У больной Клавдии Алексеевны Лотышевой начались серьёзные осложнения, и врачи считали необходимой срочную консультацию с уважаемым ими профессором.

Глава восьмая. Происхождение необыкновенного мальчика