Истории для детей: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Как же так может быть? А очень просто. Дело в том, что Калеб без памяти любил свою дочь. Разве мог он признаться ей, что они живут в убогой лачуге?

Изо дня в день старик рассказывал Берте о том, как красив их дом, как изящна расписная фарфоровая посуда на их обеденном столе (хотя посуда была у них самая простая) и как праздничны её платья (хотя платья её, пусть и всегда чистые, порядком изветшали). Не забывал старик и о людях: все-то у него выходили этакими презабавными весельчаками да добродушными простаками! Даже грубый начальник Калеба, фабрикант Теклтон, представлялся Берте шутником, каких свет не видывал.

Теклтон всегда приходил внезапно. Он резко, без стука открывал дверь, просовывал в неё голову и, если его не замечали, некоторое время смотрел, что происходит в доме. Потом, даже и не подумав поздороваться, он грубо спрашивал: «Что там с последним заказом, бездельники?» Кукольник тогда, наклонившись к дочери, негромко говорил ей: «Видела бы ты, с каким лицом он сейчас подмигивает нам! Что за чудо этот наш начальник!» А фабриканту отвечал: «Будет в срок, мистер Теклтон, будет в срок». Теклтон в ответ бранился себе под нос: «Связался с дармоедами» — и захлопывал дверь с обратной стороны. А порой уходил молча, не считая нужным поддерживать разговор. «До чего же я люблю нашего Теклтона! — хохотал кукольник, когда фабрикант уже не мог слышать его. — Это надо же иметь такое чувство юмора! Вот душа-человек!»

Кукольный мастер и его дочь

Ни горя, ни бедности не знала Берта. Не ведала она, что стены в комнатах давно покрылись пятнами от сырости, что железо на крыше все проржавело, а дерево балок гниёт. Не видела она и того, что отец её, измождённый бесконечной работой, весь, как паутинкой, покрылся морщинами, а волосы его стали седыми и редкими.

Да что же это делается? Снова в рассказ закрался обман! Ведь это совершенная ложь, будто в домишке жили лишь кукольник Калеб да его слепая дочь! Потому что за их очагом обитал ещё сверчок, который стрекотал свои песни так красиво да так уютно, что было бы несправедливым рассказать эту историю, не упомянув о нём. Стрек-стрек-стрек — его переливистые трели раздавались по всему дому, и можно было только диву даваться, как столь маленькое существо может петь так звонко. Берте казалось, что сверчок рассказывает ей сказки о том мире, который она никогда не видела, а старик… Старик тоже любил сверчка и даже начинал волноваться, если вдруг долго его не слышал, но только каждый раз, когда сверчок заводил свои трели, странная тревога охватывала Калеба: ему казалось, что именно тогда, когда он сочинял истории для своей дочери, сверчок начинал стрекотать так громко, будто хотел заглушить его слова.

Однажды вечером Калеб и Берта, как всегда, сидели за работой. Горела свеча, сверчок пел из-за очага: стрек-стрек, стрек-стрек. Чайник стоял на огне и деловито гудел, а иногда даже шипел и плевался на огонь водой. Берта шила платье для куклы, а её отец расписывал яркими красками большой кукольный дом с широким восьмиоконным фасадом и вставлял в его окна стёкла.

За работой они болтали, Берта расспрашивала отца обо всём, что произошло с ним днём, — ведь для неё не было ничего интереснее его рассказов. А уж он старался на славу!

— Так, значит, отец, ты сегодня ходил под дождём в своём новом пальто? — спросила Берта.

— Да, именно в нём, — подтвердил Калеб и бросил взгляд на вешалку, где висело его единственное пальто: холщовое одеяние, которое проще всего было перепутать с мешком для картошки.

— Какой же ты молодец, что на прошлой неделе всё-таки нашёл время, чтобы заказать его у портного, — довольно произнесла Берта.

— У лучшего портного в городе! — горделиво уточнил старик, пытаясь вспомнить, что за старьёвщик много лет назад продал ему то, что висело сейчас на вешалке. — И сегодня ко мне весь день приставал какой-то нищий. Так и шёл за мной через весь город, и хотя я говорил ему, что беден, он только повторял: «Нет, ваша милость… Не извольте так говорить, ваша милость…» Мне стало даже неловко, и я подумал, что не имею права носить такое пальто.

— Ну что ты, отец! — воскликнула Берта. — Ведь ты заработал на него честным трудом, почему бы теперь тебе не носить его, даже если оно кажется кому-то чересчур красивым да ярким. Я вот так и вижу тебя, отец, в синем пальто…

— В ярко-синем!

— …в ярко-синем пальто, с широкими плечами…

— Сидит свободно!

— …сидит свободно и подчёркивает твои тёмные волосы, а ты улыбаешься, и походка у тебя такая лёгкая!

Берта была невероятно рада тому, что ее отец — такой щеголеватый франт. А «щеголеватый франт» только бесшумно вздыхал и ещё ниже склонялся над своей работой. Уже много лет, как бы тяжело ни было у него на душе, как бы ни было ему трудно волочить уставшие ноги, переступив порог своего дома, он начинал ходить легко — чтобы Берта представляла его молодым и беззаботным.

— Что-то особенно бойко стрекочет сегодня наш сверчок, — вдруг удивилась Берта. А сверчок и вправду трещал без умолку, всё громче и громче.

И вдруг… Старый кукольник даже ушам своим не поверил! Сквозь мерное стрекотание сверчка он начал различать слова… потом тлеющие угли вспыхнули, да так, что вся комната залилась ярким светом, и сам сверчок вышел из-за очага и предстал перед Калебом в образе призрака. Старик обернулся на Берту, но она, всё так же ничего не видя, продолжала заниматься шитьем.

«Разве ты не понимаешь, что однажды она узнает правду», — проговорил призрак и тотчас растворился. Как будто пристало сказочному видению появляться только лишь для того, чтобы сказать одну короткую фразу! Старик очнулся, Берта продолжала шить, а сверчок сидел за очагом тихо, не издавая ни единого звука.

«О господи! — Калеб вдруг ясно осознал, что все эти годы сверчок хотел сказать ему именно это. — Неужели… Ведь однажды меня не станет, или произойдёт что-то, из-за чего моя Берта узнает правду! Неужели я обманывал её с колыбели только для того, чтобы в конце концов разбить ей сердце!»

Он закрыл глаза и несколько минут просидел в полном молчании, собираясь с силами. Затем он отложил в сторону кукольный фасад и присел рядом с Бертой.

— Что с тобой, отец? — удивлённо спросила Берта, чувствуя, что он чем-то озабочен. Слепота научила её чуткости.

— Я должен кое в чём признаться тебе, моя девочка, — дрожащим голосом проговорил Калеб. Как же он боялся, что после всех сказок, которые он рассказал ей, правда станет для неё невыносимо горькой! Как же боялся Калеб, что его дочь перестанет любить его, — ведь она считала, что ее отец — молодой, успешный человек, а сейчас перед ней должен предстать дряхлый, измученный жизнью, практически нищий старик.

— Я обманул тебя, дитя моё, — сказал Калеб, — я поступил очень жестоко, но сейчас я хочу исправить это.