Пьяно-бар для одиноких: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Что с тобой случилось, дружок? — спросил он, обнимая меня.

Следом за ним со мной здоровались все по очереди, задавая этот уже почти раздражавший меня вопрос:

— Что случилось?

Ну действительно — что? Казалось бы, кто, как не я, должен это знать, но представим, что мне так и не удалось уяснить все до конца! И в таком случае любое мое объяснение будет совершенно беспомощным, как, впрочем, и я сам, после моего падения, после жутких болей, после операции, после тяжелой депрессии, в которую я вкатился по милости всего того, что разом перечеркнуло маячившую на горизонте поездку, интересную работу, долгожданную встречу с друзьями, прогулки на свежем воздухе, дыши не хочу. И, скажем прямо, осложнило мои и без того сложные сердечные дела. «Что с тобой случилось?» — спрашивали, по-моему, все, кроме гринго, который смотрел на меня испытующе, с недоверием, а я тем временем говорил каждому что-то другое, отшучивался, придумывал новую версию, способную хоть отчасти объяснить мой странный вид, да и вообще, подумаешь, дело ерунда — музыку, Хавьер, ну-ка, Гойито, коньячку, и «Catari», пожалуйста, мадам Рут, ах, этот милый моей душе бар, ну до чего приятно вновь увидеть наше «хвостатое» пианино после всего, что случилось, как говорил я себе, стараясь вникнуть, продумать, понимаешь ли, все до конца, ведь, по сути, падение падению — рознь, и даже само слово, само понятие имеет разный смысл, в зависимости от обстоятельств. Вот, к примеру, падение Хорхе — он совершенно спился после того, как обнаружил своего любимого кота с кишками наружу и узнал, что это дело рук его родного братца. Или моя... ну, скажем, жена с ее тяжелыми неврозами: она впала в такое состояние вроде бы внезапно, но думаю, это следствие запущенной психической травмы, полученной еще в детстве, которая — раз! — и подставила ей подножку. А грехопадение Адама? Отсюда и лоб в поту, и всякое такое, и та молоденькая тангера[9]... Эту платную птичку чуть было не сцапал полицейский, придурок, который проходил мимо, ну а в роли спасителя оказался некий м. П. (впрочем, лучше бы сказать сразу, дабы не впасть — заметьте, «не впасть», — в позу, не актерствовать, что м. П. — это всего-навсего мудак Поли), однако хватит распространяться на эти темы, хотя есть еще потрясающий Ниагарский водопад, обратите внимание — «водопад», короче, вернемся к моему падению. У меня-то выскочил мениск, и я так стонал от боли, что теперь, когда это позади, хочется сказать: да нет, ну что вы, ничего страшного, даже, если хотите, очень забавно, ведь я упал не где-нибудь, а на молу в Санта-Монике, в Калифорнии, а это уже другой коленкор, не правда ли, и еще прибавьте, что м. Поли вовсе не живет в Санта-Монике, а приехал туда на несколько дней по делам и, самое смешное, это произошло почти сразу, не успел он приехать... Нет, кроме шуток, почти сразу! Ну хоть каплю сочувствия! Где ваше милосердие?

Однако, пожалуй, не имеет никакого смысла рассуждать о падении Поли, если нет никаких предварительных сведений о нем самом, пусть самых общих, самых кратких, но только с условием: без этой мутоты насчет того, где родился, где учился, кто первая жена, кто — вторая, кто, наконец, третья, какая профессия, куда ездил — словом, ничего из этих автобиографических клише, которые по сути мало что дают для понимания человека (да вообще это задача трудновыполнимая, не так ли?). Ну что собой представляет м. Поли? Он, поверьте, вовсе не склонен к самоубийству. И не законченный котяра. Существует много подходов к дефиниции, и при их путанице нужен особый настрой, нужна особая устремленность, чтобы не отказаться от этой затеи. Нужно хотя бы нацелиться на решение первого вопроса, даже если он, на первый взгляд, не имеет прямого отношения к делу, вроде бы из другой оперы. Итак, если м. Поли действительно приезжал в Санта-Монику, то, спрашивается, зачем он попер на мол в такую рань, в шесть утра — это более-менее точное время его падения, как утверждали врачи, да и сам пострадавший. И тут стоит покопаться кое в чем, пусть даже в его собственной совести, а не довольствоваться самыми примитивными объяснениями. В качестве отправной точки возьмем весьма существенную посылку: м. Поли действительно был на молу Санта-Моники, но отнюдь не потому, что изошелся тоской по морю, и не потому, что он мечтал услышать наконец успокаивающий шум волн. Оставим эти банальности на потом, для них всегда есть время и место.

Зачем же он туда притащился? Уже есть разные версии, хотя я, признаться, пропускаю мимо ушей весь этот бред (а наплели черт-те что!) и предлагаю свою версию, вполне, по-моему, убедительную, основанную, как вы сами понимаете, на моем давнем знакомстве с персонажем. Есть версии и версии, говорил он, ибо злые языки — а их навалом — пустили слух, что ситуация была вполне определенная, это повторяется с нажимом — определенная: угар страстей, алкоголь и т. п. Словом, Поли был не один. А коль скоро всем известно, что в нескольких милях от Санта-Моники находится прелестное местечко под названием Голливуд, которое вызывает столько слез, ужаса и смеха у всего человечества, а главное — подарило этому человечеству столько радости, да и помимо всего, там, в Голливуде, на каждом шагу магазинчики, бары, рестораны, и в некоторые из них захаживают обалденные женщины, ну допустим, белокурая Мэрилин, или сладостная Пиа, или даже несравненная Гали, представляете — несравненная Гали! — то уже можно, в конце концов, прикинуть, какие прекрасные шансы возникли у м. Поли, когда он, уже весьма огрузневший мужик, вошел в «Fanny Valentine»[10] и, оценив наметанным глазом обстановку, спикировал к столику, за которым сидела молодая женщина и кончиком языка облизывала края рюмки. Длинная лебединая шея, большие темные глаза, белые руки, уголки губ, опущенные в ангельской улыбке с примесью садизма. Ба! Неужели она? Поли, возжелав в этом убедиться, решительно подходит к ее столику, молча — скажи! — выдергивает сигарету из ее пачки и зажимает губами. «Ты кто?» — спрашивает он, выпуская кольца дыма. Она на него смотрит, тепля улыбку, которая переходит в гримасу сожаления, неспешно отпивает глоток зеленой жидкости и, склонив голову к поднятому плечу, говорит то, что для всех куда очевиднее, чем заходящее над океаном солнце, словом, говорит, не веря, что кто-то из смертных может не знать, — какая прельстительная естественность в ее жестах, так бы и стиснуть ее в объятиях, заласкать до одури! — «Я — несравненная Гали, а ты кто?» М. Поли, сверкнув одной из самых победных улыбок, тотчас взлетает на вершину пошлости: «Я? Хе-хе, я... последняя любовь красотки Гали». И вот они сидят вдвоем, глядя друг другу в глаза, она — воплощение чистоты, а он, как всегда, очень настроен, хоть сейчас готов на любые забавы... И теперь дело только за воображением (шампанское, долгие поцелуи, слабое сопротивление, постель) — все события разворачиваются, само собой, под стерегущими взглядами Кларка Гейбла, Богарта, Дастина Хофмана, и все идет путем до того момента, когда он, м. Поли, свалился на молу, то есть через пять часов после знакомства с кинозвездой. Но давайте хоть на время запрем на крючок наше воображение, пора же, в конце концов, разобраться в некоторых вещах, пора разобраться и в самом Поли, ведь он, право, не более чем предмет, вещь! Стало быть, надо вернуться к предварительным данным и для начала сказать, что этот жалкий тип вдруг открыл для себя (вдруг не вдруг, а между двенадцатью ночи и пятью утра), что он потерял решительно все, что с какого-то времени он не жил, а терял, именно терял все. И хотя это все — нечто смутное, растяжимое, мы попробуем увязать воедино два-три момента, взглянуть на то, что, собственно, потерял этот несчастный Поли. Первым номером идет страна. Нет, сами по себе страны не теряются, но в наше время, при военных переворотах, диктаторских режимах и всем прочем, есть немало людей, которым заказано вернуться на родную землю, а это, если хотите, самая первая и самая большая потеря, и она — начало, она ведет к другим потерям, только для каждой свой черед, это яснее ясного. Потому что Поли, потеряв страну, теряет, как многие, свою жену, а его жена теряет м. Поли, ибо они уже на разных рельсах, им не встретиться, и еще он теряет своих детей (и не в том дело, что они уехали, что их нет рядом, а в том, что они взрослеют без него и все такое) и теряет своих немногих друзей, которые теперь в полном смысле слова раскиданы по пяти континентам, и переписка с ними скудеет, еле теплится, сходит на нет. И вот так, собирая эти потери одну за другой, бедный Полито с полным правом смог прийти к выводу, что он потерял практически все имеющее хоть какую-то ценность. Ну почти все, кроме способности смеяться. Потому что, когда пропадает смех, тогда конец, полная безнадега. Другими словами, пока есть хоть малейшая способность смеяться, пусть на самом донышке, еще не все потеряно, не все. И если Поли не потерял вкуса к смеху, значит, мы вправе вообразить многое из того, что произошло в те рассветные часы на молу. Вообразим хотя бы, что после внушительной дозы спиртного, после стольких «А помнишь?» м. Поли вместе с другом, который живет в Санта-Монике, решили выпить последнюю бутылку не иначе как в море, хотя это вовсе не то море-океан с темно-зелеными водорослями, которое в далекие времена сулило им обоим большое будущее. Ну да, бывшие одноклассники, и вот встретились в эмиграции — ей, похоже, нет конца, — шутки, анекдоты, смех до упаду, и вдруг — пожалуйста, они уже на молу и затеяли играть в любимую игру детства «Кто главнее». «Я делаю, ты — повторяй», и что тут удивительного, в самом деле, если этот растолстевший Поли гогочет во все горло у самого моря, грозясь поднять своего дружка на плечо и сбросить в воду («Я тебя сброшу». — «Только попробуй»), и тут этот Поли точно взбесился, ну крыша поехала, взвалил на спину — девяносто килограммов! — своего старого товарища по играм на переменках, на улице, в компаниях и, развернувшись, вдруг рухнул на камни. В общем, нате вам — перелом. Да мало ли какие версии могут пойти в ход! В том числе и та, что теперь гуляет по городу насчет его разгневанной подружки Хавьеры: мол, эта лихая мадам, уему нет, встретила подгулявшего м. Поли ночью в Беверли-Хиллз, потащила прямо в отель, где после вполне доступных нашему воображению предварительных забав («сыграть на розовой флейте» и т. п.) стиснула в бедрах его колено да так дернула в чаду страсти, что случился этот проклятый перелом. Н-да, сойдет любая версия, бери на выбор! Но все они, разумеется, совершенно несостоятельные, ибо никто не знает и знать не может, что живчик Поли, этот улыбчивый дядя, спешил на рассвете к берегу с убийственно тайной мыслью, которая в принципе противоречила его жизненным позициям и запросто может исказить его образ, повести читателей по касательной, а не вглубь. Словом, жизнерадостный и улыбчивый Поли, выпив одну-единственную рюмку коньяка, надвинул на уши шапочку, какие носят греческие рыбаки, и сказал своему другу, что хочет пойти один. К полуночи он уже ус-пел рассказать обо всех своих потерях, так что тот, безусловно, все понял и не стал обижаться.

Попав впервые в жизни в этот город, в этот квартал, в этот дом, он, выйдя на улицу, безошибочно, не задумываясь направил свои стопы прямо к морю, как черепашка, только что вылупившаяся из яйца; чутье человека, родившегося на побережье, диктовало ему путь, и вскоре в разрывах тумана он разглядел мол, далеко уходящий в приливные волны. Одним словом, м. Поли действительно пришел к молу с твердым намерением навсегда покончить с собой, отдать свое тело рыбам, морским ракам хайбас, заплатить им по давнему счету за всех съеденных устриц и мидий. То есть этот смешливый Поли, этот шутник явился на мол почти готовый к последнему прыжку.

Но, как уже известно, в то рассветное утро ни рыбам, ни морским ракам не повезло, потому что раскормленный Поли шел, давясь натужным смехом, и, не заметив ступеньку, поскользнулся на мокрых плитах. Упал навзничь — ни двинуться, ни встать, такая резкая боль в колене. Так и лежал, устремив глаза к небу, к зыбкому образу насмешливой, растерянной и недоступной красавицы Гали, который таял в серой туче. Так и лежал, чередуя стоны со смехом, пока не рассвело и не появились люди, которые вызвали «скорую».

Вот видишь, Хавьер, и вы, Маракаибо, Усач и все остальные, понятно теперь, что одно дело упасть, а другое — упасть в смысле пасть. Оказывается, два одинаковых глагола означают совсем разные вещи. Понятно? На моей родине говорят: «Кто в жизни не поскользнется!», а ближе к югу, когда мужчины надолго уезжают на заработки, их жены, легко вступая в запретную связь, шутят певучим говорком: «Поскользнулся — не пропал, если не упал». Словом, при таком финале сложим молитвенно ладони, закроем глаза, возблагодарим Деву Марию и скажем, пожалуй, убежденно, нет, даже с восторгом: «Вот так посмеялась надо мной судьба — злодейка!»

Кружат и кружат знакомые призраки... И как не вспомнить об апельсинах и о знаке Рака! Нет, хватит! Ну убирайся, память окаянная! И ты, брат, исчезни наконец!

Она и Берта точно сделаны по одной мерке.

В тот первый вечер Ванесса подошла к пианино чем-то очень опечаленная, и мои глаза зацепились за нее раз и навсегда. Меня как током ударило, и от моего былого спокойствия ничего не осталось. И хотя я твердил себе, что все знаю сам, и давно, и что другие тоже все знали, ее вены напряглись, и игла не могла войти. «Тут ни ум, ни тело не помогут делу», — сказал я себе с усмешкой, но вопреки всему, точно потеряв разум, готов был броситься в эту пучину, а тем временем глаза мои буравили ее и пальцы помимо воли затарабанили «Гимнлюбви»[11]. Нет, какое там опомниться!Надо положишь все силы, чтобы это мгновение попало в кровь и стало отравой, нужна самая точная доза морфия. Она ответила мне взглядом, в котором можно было прочесть: «Плохие времена, плохие времена!» А я все равно почувствовал, что у меня из-под ног уходит земля, что моя игла никогда не войдет в вену, а раз никогда, мне не жить. Вот с тех пор все и пошло в облом... Точно на меня озлилась судьба.

Ванесса и Берта, Рак и апельсины, да уйди прочь, окаянная память. И ты, брат, так и не понял, что успеха можно добиться только при полном спокойствии. Ну а теперь уходи!.. Стакан в руке, водка в утробе, винные пары бушуют в черепушке». Куда бредут эти слепцы? Господи, куда они бредут?

ГЛАВА III

Я еще не допил первую рюмку текилы, когда этот зануда Хименес — надо же ему было сесть напротив меня! — стал мне рассказывать какую-то дурацкую историю, у него их миллион... Хавьер вдохновенно играл довольно красивую вещь, наверно «Балладу для Аделины», а вокруг пианино, как всегда ближе к ночи, понемногу собирался народ, все мы, кто в ту пору потерял почву под ногами, или, как у нас говорят, «ползал по жизни на карачках». Каждый пытался что-то найти здесь, в баре, каждый прятался (прятался!) от чего-то своего, от своих чудовищ: к примеру, этот хмырь, чилиец (я говорю о Гонсало, который льет слезы над болеро «Семь ножевых ударов», есть еще и второй), наверное, от каких-то угрызений совести, а Рикардо-социолог, видимо, от превратностей судьбы, толкнувшей его на скользкий путь, ну а жалкая Рут — от своей галопирующей старости, да у всех что-нибудь свое, и сам я, похоже, шизанулся от своих бесплотных поисков.

— Ты все равно не поверишь, — говорит мне Хименес, повышая голос, видимо, чтобы все слышали, — почти никто из друзей не принимает всерьез мои слова. Но на этот раз — железно, на этот раз я действительно женюсь!

Я смотрел на него без всякого интереса. Этот Хименес, по-моему, один из тех самоуверенных болванов, с которыми непременно во что-нибудь вляпаешься.

— Вот и хорошо, — сказал я, усмехнувшись, и, заведомо зная, что мои слова больно заденут его, добавил: — Вот и хорошо, Хименес, ну просто великолепно, значит, теперь одной шлюхой больше для твоих приятелей.

Двое или трое из «постоянных» с испугом смотрят то на меня, то на Хименеса, будто ждут, что тот вытащит свою «пушку» и всадит в меня — по заслугам! — парочку пуль. Старая «Катари» опасливо и не без удовольствия захихикала, невольно выдавая свою неприязнь к Хименесу, ну а этот старый хрен с седой бородой ничего не заметил, он всецело был занят молоденькой девушкой — почти подросток! — с которой притащился на сей раз. Самую неожиданную реакцию выдал, по-моему, оскорбленный Хименес. Он уткнулся глазами в свою рюмку и, нахмурясь, должно быть, прокручивал в голове мои слова, искал подходящий ответ, обдумывал своими куриными мозгами, как ему быть. И в эту минуту, наверняка чтобы снять напряжение, Хавьер, умница, взяв несколько легких пассажей, сказал мне:

— Слушай, Усач, может, споешь «То был обман»?

Я покосился на Хименеса (а ну как выстрелит в упор?) и взял микрофон. «Все забывается...» — начал я слащавым голосом и благополучно пропел до конца мое любимое болеро. Однако время от времени поглядывал на Хименеса, чье упорное молчание и какой-то безучастный вид внушали мне тревогу. Вернув Хавьеру микрофон, я попросил его сыграть «Печальную примету» — это тоже болеро нашего маэстро Каррильо из Оахаки[12] — и залпом выпил остаток двойной текилы, которую мне принес Гойито, самый молоденький из официантов. Почти за всеми столиками, редко расставленными по залу, сидели парочки, а вокруг пианино, в этом заповедном уголке, куда не каждого пустят, — где были мы, повязанные в эти минуты моей дурацкой и злой шуткой, — оставалось лишь одно свободное место, рядом с Гонсало, с этим чилийцем, который не то что говорить — даже слышать не хотел о Чили, а зачем? Здесь, в Мексике, оно спокойнее, ни проблем, ни тревог. Но я вам не пустобрех какой-то, слава богу, знаю этих эмигрантов из Чили, из Аргентины, из Уругвая, и, по-моему, все они — стоящие люди, но этот быстро освоился, зараза, и ему, как говорится, сто раз плевать — родина не родина. Забавно, однако, что на свободное место плюхнулся вдруг блондинистый детина, наверняка иностранец, сейчас откроет рот, и с первого слова все будет ясно. Ну вот, пожалуйста, только я подумал...

— Одна уиски с соуда, — повернулся он к Гойито, который сразу метнул в меня вопрошающий взгляд: мол, это что за птица? А я ему в ответ глазами: «Погоди, друг, не мельтеши, посмотрим, что нам делать с этим задастым нахалом, с этим вонючим гринго, мать его за ногу...» Тут я кивнул на свою пустую рюмку, и когда Гойито, молодец, вышел из-за стойки с «highball» для гринго, на подносе была и вторая рюмка двойной текилы — для меня.

Хименес наконец поднимает голову и молча, с явной досадой, смотрит на меня. При его глупости он вполне мог не понять смысл моих слов. Я, пожалуй, продолжу игру и не раскрою карты. Этот лопух даже представить себе не может, что на самом-то деле мне очень нравятся проститутки, а стало быть, чем раньше он женится, тем лучше. Насчет «чем раньше, тем лучше» я ему скажу попозже. Нет, правда, я с ними знаюсь чуть ли не с самого детства, ну положим, с юных лет, когда я говорил нашей Шефине[13], что у нас с Эстебаном срочное задание, а сам, как только выскакивал на улицу, тотчас — раз! — и в кузов какого-нибудь грузовика, а спрыгивал в порту, где в этот час рыбаки и матросы спешили в таверны, к поджидавшим их ночным бабочкам. Однажды моему приятелю Эстебану кто-то дал свою машину на время, и мы, подхватив грудастенькую бомбошку, отправились с ней на побережье, в тот домик, где сегодня старый Басаньес, точно брошенная лодка на приколе, часами не сводит печальных глаз с залива. Она нас ублажала больше суток, и за это время мы втроем управились с двумя бутылями рома, с бутылкой текилы и с огромным куском копченой ветчины, которую мой приятель увел из хозяйской кладовой и которую мы резали навахой. Днем по нескольку раз мы все трое нагишом скатывались по песчаным дюнам к воде и с восторгом плескались в теплых и ласковых волнах. Стояла нещадная жара, и с нас катил пот. Что только мы не вытворяли с этой Ракель, а когда в бутылке не осталось ни капли текилы, мы, потихоньку трезвея, отправились на том же «Р5» в порт.

— Ну а сколько вы мне дадите? — спросила эта пышечка, когда мы уже въезжали на ту улицу, где чуть более суток назад встретили ее у чьих-то дверей.

— Бабок не получишь, у нас их нет, — сказал я. — Но зато получишь вот это! — Я схватил ее за сиськи и так впился губами в ее губы, что она чуть не задохнулась.

— Ну погодите, козлы! — крикнула Ракель, вылезая из машины.

— За всех, ваше здороувье! — крикнул гринго, расплываясь в улыбке. — За вас, пьянист!

Хавьер поблагодарил его взглядом, не снимая рук с клавиш и переходя в этот момент — возможно чтобы потрафить новому посетителю, — к «As time goes by»[14]. Этот блюз всегда вызывает в памяти Богарта в макинтоше, в шляпе, сдвинутой на лоб, с сигаретой во рту... Он смотрит, как взлетает самолет, навсегда увозящий от него красавицу Бергман, которая даже не взглянула на него в последних кадрах «Касабланки»... «You must remember this, a kiss is still a kiss...»[15] — напевает сияющий гринго.

— Вы завтра придете? — спрашивает меня вкрадчивым голосом старая Рут (хм, теперь моя очередь?). — Я хочу показать вам кое-что интересное, раз вы имеете дело с кино.

— Если пообещаете не петь «Катари», приду, — говорю я с милой улыбкой, чтобы как-то смягчить свои слова. — А-а, нет, завтра мне рано утром надо ехать в Гвадалахару.

[9] Профессиональная исполнительница танго.

[10] «Забавный Валентин» (англ.). Бар-ресторан, названный в честь одноименной знаменитой песенки американского композитора Ричарда Роджерса (1902-1979) из мюзикла «Babes in Arms» (1937).

[11] Знаменитая французская песня, с которой россиян познакомила Мирей Матье.

[12] Имеется в виду мексиканский композитор Альваро Каррильо (см. сноску на с. 21). Охака — административный центр южного штата Мексики.

[13] Имеется в виду Гладис Марин (1942-2005) — в то время председатель Союза молодых коммунистов Чили, в дальнейшем до конца жизни возглавляла компартию Чили.

[14] «Так проходит время» — блюз американского композитора Хермана Хапфелъда (англ.).

[15] «Вы должны помнить, что поцелуй — это все-таки поцелуй». (англ.).