Пьяно-бар для одиноких: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Да. — Я кивнул утвердительно, а тем временем ее два пальца ощупывали мое хозяйство.

— И еще говоришь, что у тебя нет подружки! Такой красивый мальчик!

Я сказал, что у меня никого нет, что меня бросила Пегги и что я вовсе не мальчик, мне двадцать шесть... Не сообразил, дурак, что для нее это — младенец.

— Мальчик, — сказала она, раскрыв ладонь, словно решила определить мои габариты, — красивенький мальчик и крепенький!

Когда Хавьер кончил петь ту песню, где «волк обезумевший», мы все захлопали, и для моего «мальчика» наступила передышка, правда, лишь до той минуты, пока не зазвучала другая: «...И в знак того, что ты уходишь...», ее пел сценарист, тот, с густыми усами и печальным лицом. Рука старой шлюхи взялась за свое, теперь, стыдно признаться, к моему удовольствию, тем более что я уже принял четвертый «негрони». «Ведь то любовь была-а... а ты ее и не заметил...» — проникновенно пел Усач. Старуха обрушилась на меня с вопросами, сыпала один за другим, а я отвечал механически, не задумываясь, даже присочиняя что-то на ходу. Она мне тоже рассказывала о своей жизни, о странствиях, о разных вещах, но я слушал вполуха, потому что от ее беспокойных пальцев у меня уже все горело внизу и я весь отдался воспоминаниям о том, как было с Пегги в первый раз, прямо на ковре, в ее доме после праздника, когда ушли гости. Мы прощались с ней в прихожей, и вдруг она повелительно ткнула мне пальцем в грудь:

— А ты останешься!

Приятели смотрели на меня с завистью, и я, разумеется, остался, а через минуту мы уже катались по ковру в порыве яростной страсти, стягивая друг с друга одежды, а потом я неистово наяривал ее, и это было как долгое путешествие сквозь звезды, мы летели среди обезумевших галактик, ее улыбка, уголок рта, искаженного от острого наслаждения, каждый раз когда я проникал в нее, учащенное дыхание, последний предел безобманного накала. «А ты останешься!», и я остался, позволил ей взять надо мной полную власть, остался навсегда, почти навсегда, и пошли ночи и ночи сладостной тирании.

— Тебе нравится? — спросила Рут.

— Да, — сказал я с улыбкой, сглатывая тошноту, а тем временем образ белотелой бархатной Пегги расплывался в игольчатом жаре, нарастающем от этих бледных и костлявых пальцев, последний «Негрони», и Усач томно: «А если хочешь говорить о любви, поговорим без слов...»

— Очень?

-Ну!

Она меня ущипнула, а я подумал, что уже не помню, о чем она говорила, какие вопросы задавала...

— Ты проводишь меня?

Я взглянул на часы: еще нет и девяти. Обычно я уходил после одиннадцати, но тут...

— Прямо сейчас?

В ход снова пошли пальцы, и она улыбнулась.

— Ну да!

— Ладно, — сказал я, — пошли. — И попросил у официанта счет.

— Я налью по рюмочке, — сказала, приведя меня к себе, Рут, эта старая бэ, обнимая и заглядывая в глаза с искательной улыбкой. Интересно, мысленно спросил я, какое у меня выражение на лице, ведь после того, что выкинула Пегги, я — а с тех пор уже прошло порядочно — вообще перестал улыбаться. И, наверное, вместо улыбки на моем лице было равнодушие, даже не отвращение, а так, полное отсутствие интереса. — Я налью по рюмочке? — повторила она и, потянувшись рукой к той части моего тела, которая, похоже, весьма ее воодушевляла, расстегнула молнию на брюках. Я глянул на нее и увидел на ее лице не только похоть, но и некоторую растерянность. Я чуть не заорал: «Ты что? Очумела?» Еще чуть-чуть — и меня стошнило бы на ковер... Но в этот миг снова подумалось, что Пегги не хочет и слышать обо мне, бросает трубку, хлопает дверью перед носом... И тогда, как бы из глуби моего отчаяния, из глуби неприкаянности я все-таки вытащил улыбку и, притянув к себе старуху за крашеные космы, поцеловал ее в самые губы, да так, что у нее запрыгали глаза. А что? Мы с ней на равных. Я и она — оба на свалке, отбросы, парии. Да к черту, подумал я, всякую мораль, плюнуть на нее, кто, собственно, судьи? Может, Бог? А что он там такое, какой-то диктатор без армии, только руками размахивает, а силы — тю-тю, теперь компьютеры куда надежнее, куда точнее, и снова мысли об отце, и те слова из журнала, что если у детей жизнь не удалась, то у родителей, хоть купайся они в золоте, все равно на душе тяжесть. И тут мне стало очень больно, что вот, никакой работы, никакой Пегги, невыносимо больно, и тогда я посмотрел в глаза старой Рут, поцеловал ее как надо и сказал себе: ладно, чего там строить из себя...

— Хорошо, — может, я даже улыбнулся, — выпьем, раз такое дело.

А разве можно забыть этого придурочного Маркоса, который временами, да нет, почти всегда был занят своими мыслями, сидел с отсутствующим видом, и те чувствительные болеро, которые он пел — «Печальный знак» или «То был обман!»[8], — пробуждали в его памяти бог знает какие воспоминания, какие события, да мало ли что, если он вдруг начинал лить слезы, а нет, так бросался с кулаками на любого, кто попадался ему под руку, мол, глядите, ему сам черт не брат, он настоящий мужчина, одно слово — мачо! И чаще всего без всякого повода. Да всегда без повода.

А когда он плакал, кто знает, что его больше мучило — чувство вины или страха, потому что он, с трудом хватаясь за ускользавшие слова, клялся, что друзья вовсе ни при чем, что он сам, по собственной воле, взял и женился на шлюхе, на самой настоящей шлюхе.

-Я хочу на тебе жениться! — так, по его словам, он ей сказал.

— Да я проститутка! — так, по его словам, она ответила.

— Вот именно поэтому. В жены я хочу только шлюху.

И они поженились.

— Да брось! — сказала ему в один из вечеров Ванесса. — Ты знаешь хоть одну женщину, чтобы она не была шлюхой? И не тычь мне, пожалуйста, в пример твою непогрешимую мамашу.

Болеро, слезы, драки. Это он, гад, первый увел Ванессу. Нет, вернее, первый, кого увела Ванесса. Драки и слезы. Ох этот чертов Усач!

ГЛАВА II

Когда все увидели, как я, опираясь на костыли, с ногой в гипсе неуверенно продвигаюсь от дверей к пианино, то первым, кто встал со своего места, был Хавьер, оборвавший музыкальную фразу на середине.

[8] Популярные болеро мексиканского композитора Алъваро Каррилъо (1921 — 1969).