— Занятные люди.
— А что значит «занятные»?
— Ладно тебе… Я и сам не знаю. — Он пожал плечами. — А что вот они думают о таком старикашке, как я?
— Говорят, что вы очень милый… Матье заявил, что вы можете снова к нему прийти. А Серж в следующий раз покажет свои гравюры.
— Почему же он тогда не показал?
— Вот он такой. Не желает, по его словам, продаваться. Если вы еще раз придете, тогда иное дело.
— Весьма польщен.
— Не надо издеваться. Он вполне заслуживает уважения. Ингрид и еще младенец. Ох, как же я о них тревожусь.
Марк тоже начал тревожиться. Но его вдруг пробудившаяся жалость обратилась если не на все человечество, то, во всяком случае, на людей, мало знакомых с их горестями. Ален с его лицом Христа. Серж с его будущим младенчиком. Надин с ее теткой. Сколько же нелепостей разом, и нужно поскорее выбросить их из головы.
— Ну что ж, как-нибудь на днях.
Ален поднял на него разочарованный взгляд.
— Ты уж извини меня, но я еле на ногах держусь. Не привык, очевидно, к климату.
Внезапно ему стало скучно с Аленом.
— Спокойной ночи.
Ален допил апельсиновый сок и уже поднялся, когда к Марку подошел портье и сказал, что его зовут к телефону.
Здесь Марк никого не знал… Значит, Париж… Какая-нибудь неприятность… И серьезная… Может, и больше. Несчастье. Ему сразу же представилась вереница автомобилей, окровавленное лицо. Он поднял трубку, его била дрожь.
— Алло! Марк.
Он едва нашел в себе силы ответить… Мыслями он был так далеко… Надин… Оказывается, Надин!
В трубке повторили:
— Это вы, Марк?.. Ничего не слышу.
— Да, я. Простите, пожалуйста.
— Я вас потревожила?
— Нет…
— Может, разбудила? Да, да, наверняка разбудила. По голосу слышно.
— Нет, не разбудили. Я даже не у себя в номере.
— А где же вы тогда?
Сразу же этот инквизиторский тон!
— Я говорю из холла.
— А что вы там делаете?
— Спустился выпить.