Славные ребята: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Спокойная, совсем простая жизнь… да так ли уж он к ней стремится на самом деле? Вдали уже маячил худший враг: скука. Он вспомнил кое-кого из своих однокашников, с которыми изредка встречался и каждый раз цепенел, словно околдованный нелепостью их существования: ежегодный месячный отпуск с женой и детьми, с милыми друзьями… всегда с одними и теми же; семья, более или менее обеспеченная жизнь, и никаких неожиданностей. Недаром один из них как-то сказал ему с подчеркнутой напористой гордостью: «Видишь ли, двадцать лет я ни разу не отдыхал без жены. И каждый раз она в шесть часов заходит за мной в контору».

Да и еще одно… не попадаться на приманку иллюзий. Западня рядом — сейчас захлопнется. Счастье… разве это цель? Впрочем, он ни на что и не жаловался. Однако не всегда ему был ясен смысл собственной жизни. Но с другой стороны, надо признаться, он редко задавался такими основополагающими вопросами. Одиночество… Праздность… Дельфина… Да, именно Дельфина, всегда Дельфина. Откровенно говоря, ему хотелось заняться любовью. Вдруг он увидел обнаженное тело жены под прозрачной белой рубашкой; ему нравились такие рубашки, и она всегда такие и носила. Это «всегда» тоже было ему мило. Белая ночная рубашка… Цветное белье казалось ему вульгарным и напоминало иные любовные связи, от которых он ныне охотно отрекался. Только белое шло к какому-то даже перламутровому телу Дельфины и отвечало его представлению о ней в минуты близости. Именно к ее телу, такому знакомому, он испытывал желание, смешанное с нежностью; он умел искусно им наслаждаться, именно это-то и оправдывало все его соображения насчет дальнейшей карьеры. Не на каждом шагу встречается любовь двадцатипятилетней давности. Поди найди другого такого верного, как он, мужа… Верного… Марк считал этот эпитет точным — пусть даже кое-кто судил о нем не совсем так.

Марк выработал себе свой собственный кодекс верности и чтил его: никаких белых женщин, никогда два вечера подряд с одной и той же. И делал отсюда следующее заключение: «Цветные женщины совсем другое дело, ну вроде лишнего стакана виски, и никакого отношения это к любви не имеет». И презрение, которое он испытывал к своим партнершам, даже делало наслаждение более острым. Впрочем, если мужчина считает, что он верный муж, он уж по одному этому вправе считаться верным. Или, во всяком случае, желать себе такой участи и приписывать себе особые добродетели. Как не понять, что если два человека связаны так крепко, им нечего бояться? Их сила даже не удваивается, а удесятеряется. И что за глупость жертвовать этой вселенной ради мимолетного удовольствия. Мучило его отчасти лишь то, что он не осмеливался об этом ни с кем говорить, хотя в открытую признавался, что наклюкался в пьяной компании или провел ночь в курильне опиума. Раз это просто фигура умолчания — да, да, именно умолчания! — раз сама Дельфина обходит такие вопросы, значит, не от чего терять покой. Дельфина вообще редко задавала вопросы, а уж на эту тему и подавно. Может, ей даже в голову не приходило, что муж погуливает на стороне. А может, ее не задевали эти случайные взбрыки, и поэтому она предпочитала обходить их молчанием. Так или иначе, существовала некая тайна — и для него и для нее, но это ничего не меняло, и сейчас Марк думал о жене, забывая, что объектом его вожделения будет та, что доступнее, ну скажем, какая-нибудь желтолиценькая или метиска.

Приезд в Катманду на склоне дня решительно его разочаровал. Черные силуэты храмов, несмотря даже на того мальчика, чье лицо было словно высечено из того же камня, не внушали ему ни малейшего желания пойти посмотреть — не таится ли там какая-нибудь легенда, не скрывается ли там какой-нибудь сказочный зверь. Любопытство его спало. Возможно, он просто устал? Конечно, завтра, как и всегда, он осмотрит город жадным, испытующим, непредвзятым журналистским взглядом.

А сегодня вечером все, словно нарочно его ворившись, разочаровывало его. Отель оказался дорогим, комфортабельным, но сулил неспокойную ночь. Вот уже час, как он приехал, а чемоданы все еще не принесли в номер, а он по привычке уже вытащил блокнот, чтобы хоть чем-то занять себя. Он даже фразу написал, и она-то навела его на все эти смехотворные мысли. Теперь он без толку сидел в номере, сам не зная, спуститься поужинать или нет. Он ненавидел ресторанные залы в отелях американского стиля, но, пересекая город, не сумел заметить, в какой именно его части находится это унылое здание. Да и какой сам город? Старинный или современный? Плохо он подготовился к встрече с ним. Верно, плохо. Чего ради он читал в самолете детективный роман, когда полагалось бы… Конечно, полагалось бы, но после двух с половиной тяжелых месяцев это было, в сущности, первым отвлечением. Не следует преувеличивать, он имел на это право… Он уже и так, чтобы не слишком рассеиваться, захватил с собой только несколько книжек. Том Пруста — издание «Плеяды», — с которым он никогда не расставался, и кое-какие новинки, первые, что попались под руку перед самым отъездом. Он взял себе за правило ничем не мешать процессу отрыва от родной почвы и соблюдал это правило строго и добросовестно. Только этот метод полного отрыва соответствовал тому представлению о бегстве, какое он себе создал.

А чемоданов все нет. И так из-за этих отелей путешествие теряет добрую половину своей прелести, можно же наконец хоть приличнее обслуживать несчастных туристов. А почему бы не заглянуть в какую-нибудь харчевню, где еще сохранился местный колорит? Уже с появлением самолетов окончательно спуталось представление о расстояниях, смешалось понятие времени, но выбора не было, так как на большие расстояния годился только этот вид транспорта. В детстве Марк слышал рассказы, как один его родственник примерно в двадцатых годах предпринял дальнее путешествие. Какой тщательной подготовки требовало подобное предприятие! Приходилось предусматривать все — неприкосновенный запас продовольствия, лекарства, мази и порошки против различных паразитов, не говоря уже о необходимых знакомствах. Несколько месяцев родственник прожил в Персии. Десять лет спустя семья все еще восхищалась им… В Персии! А Марк никогда не бывал в Персии, он был в Иране. И разница именно в этих двух названиях. Нет, определенно родился он в недобрую эпоху. Ему куда больше подошли бы старые обычаи, иной образ мыслей. Но к чему этот пересмотр и собственной жизни и всего мира? Особенно сегодня вечером в Катманду. Катманду? Абстракция! Неужели его и впрямь занесло в Катманду? Однако билет на самолет подтверждал это. А во всем прочем отель такой же, как вообще все отели мира, и все то же желание заняться любовью. И неизменна только слабость считать себя верным любимой женщине. Все ерунда, все как обычно.

«Моя участь — ждать. Возможно, это неумение жить без него и поддерживает любовь. Где-то сейчас Марк? Должно быть, уже прилетел в Катманду. Возможно, даже прочел мое письмо, оно, очевидно, ждет его там… Но то письмо я сейчас не написала бы; это смещение во времени, которому подвластны даже слова — и те, что я пишу сейчас, и те, что он скоро прочтет, — превращает каждую фразу чуть ли не в ложь. Нет, нет, я вовсе не чувствую себя несчастной без него, просто я какая-то ненастоящая. Не я, а кто-то другой, и этот другой способен сказать или сделать то, что никак не вяжется с моим истинным „я“. А стоит ему вернуться, и я снова я. Но я не ощущаю этой зависимости как стеснительных пут. Такая потребность в другом человеке, возможно, и благотворна, если по-настоящему смириться с ней. Конечно, я вышла замуж очень рано. Может, слишком рано? И с, тех пор жила применительно к другим. Отдавать себя — награда, и немалая. Вполне объяснимый эгоизм. Тогда чего же жаловаться?.. Я и не жалуюсь. Я счастлива».

Эти последние слова Дельфина произнесла вслух, как бы желая убедить себя в том, что была и будет счастлива.

Рубеж пятого десятка перейден — вероятно, тревога именно отсюда. Никаких оснований быть недовольной близкими не было; конечно, оставались заботы. Да и то иногда. Ее четверо мужчин… такие разные, и каждый давал свой повод для раздумий. А стоило убедить себя, что желать ей нечего, как сразу приходило ощущение счастья.

«Вспомни о женщинах, которые вообще ничего не ждут. Никого не ждут. Ничего от других, ничего от завтрашнего дня».

И тут же охватывал леденящий холод. Одни только женщины знают подлинную цену одиночества; мужчине оно неведомо, у них всегда под рукой верное средство исцеления. Не слишком, пожалуй, надежное, но все-таки…

Потеряв терпение, Марк распахнул дверь в коридор; все три его чемодана были составлены горкой. Может, в номер стучались, а он, копаясь в собственных чувствах, не расслышал? Может, по здешнему обычаю не принято беспокоить постояльцев? Поди разберись с этими загадочными туземцами! И быть может, завтра воздух… толпа…

Глава вторая

«Надо бы уйти из номера. Да поскорее. Тоже мне номер. Гроб какой-то. А ведь не настал час еще заснуть навеки в деревянном ящике. Выйти из номера… делать вполне определенное дело — писать так, как подскажет фантазия. Ни при каких обстоятельствах не задержать статьи в газету. „Катманду. От нашего специального корреспондента Марка Н.“ Смехотища! А что, если попросить путеводитель, а самому спокойно остаться в постели, за закрытыми ставнями… все равно никто не заметит».

Он понаслаждался с минуту этой мыслью, хотя отлично знал, что на такой цинизм не пойдет. Просто из глупейшей добросовестности. Он испытывал священный ужас перед разбазариванием денег и отлично знал, сколько стоит билет на самолет. Конечно, платит не он, и газета, как известно, вообще сорит деньгами, но в данном случае именно на него была потрачена известная сумма. Чужие деньги — тоже деньги. Остатки буржуазного воспитания — уверяли сыновья. Они-то считали себя свободными от подобных предрассудков. Потому что носили шерстяные пуловеры, которые покупали в Лондоне, где шерсть дешевле. Так по крайней мере они утверждали. И они правы, раз папа оплачивает их поездки в Англию.

Поднявшись наконец с постели, Марк вяло проделал несколько гимнастических упражнений. Ночь… именно такую ночь он и предвидел: разве все не получается так, как он предвидел? Проклятье какое-то. Видимо, такова его судьба — ничего неожиданного, ни хорошего, ни плохого. Он знал, угадывал, чуял. Чисто женская интуиция. А почему женская? Почему, в сущности? Короче, ночь… шум, скотство — правда, безобидное, но надоедливое, — всего будет в избытке. Заснул он только на заре.

Накануне он так и не поужинал. Только выпил в баре виски и поднялся к себе в номер, где, как он надеялся, почему неизвестно, сразу же забудется сном. Но, как он и предвидел… Теперь ему следовало бы уже пуститься на поиски новых открытий, да-да, следовало бы, однако все получалось наоборот. Надо мужественно в этом признаться.

Он снова лег. Свернулся калачиком и заснул.

Он проснулся через час. Совсем другим человеком. Стал собой, вернулась яростная жажда узнавать, действовать, снова жить. Не мешкая ни минуты, соприкоснуться с городом. Он наспех принял душ, но так и не смог управиться с кранами, — то ледяные, то горячие струи окончательно привели его в чувство. Надел рубашку. Внизу плотно позавтракал. Чтобы до вечера не думать ни о своем теле, ни о предъявляемых им требованиях. Быть свободным, открытым для восприятия.

Город — это как бы незнакомый человек, и открывается он лишь опытному или обходительному гостю, умеющему прибегнуть к мелким хитростям. Лучше и обходительному и опытному разом. Надо угадать, действовать ли силой личного обаяния или же можно, напротив, ему нахамить, самое главное — понять, что больше подходит. Причем методы меняются в зависимости от географических широт и даже от часа дня. А ночь — так та вовсе иное дело. Чтобы застращать незнакомца, требуется особый талант, а также известная доля донжуанства. Некоторые слишком форсируют события или же тонут в куче подробностей, а подробности потом помешают синтезу. Город… Необходимо еще уметь бережно, как с самим собой, обращаться с ним, а то, чего доброго, испортишь первую встречу — беда непоправимая! По собственной неловкости можешь безнадежно все погубить. От этого первого знакомства зависит ваша будущая близость, ваша взаимная радость.

Вот для деревни годны совсем иные методы. Не требуется той тонкости. Пейзажем начинаешь восхищаться сразу же, без задних мыслей, без оговорок. Он отдается вам гораздо скорее, без всяких штучек, без кокетства, без чего не обходится ни один город. Пейзаж или принимаешь или нет… При вторичном посещении он ведет себя полукавее, зато обогащает, и знакомство идет как по нотам; ты, как старый любовник, ведешь с ним бесконечный монолог, где только подробности — зато какие важные — имеют значение. А в случае с городом определяет интуиция. Вроде как с девственницами. В самом слове «открытие» таится какой-то особый смак, что-то волнующее, вот оно-то и погнало Марка на улицу.

Короткий разговор с портье. Просто узнать, не лежат ли на его имя письма. Увы, не лежат. А также попросить план города. Ему тут же предложили гида, а так как роль гида могла сыграть и книга, Марк отверг это предложение. Обойдемся планом. Главное — попасть в старый город, где Марк надеялся затеряться. Ему уже виделось, как его захватывает, точно осьминог, некое чудовище. Читатели, без сомнения, считают, что журналист путешествует не так, как они, а как-то по-другому. Рискованные приключения, но лишь для избранных. Возможно, это и верно в отношении кое-кого из его коллег, сам же он предпочитал импровизацию. Разве не мечталось ему, и не раз мечталось, быть настоящим путешественником без багажа? А для этого необходимо покупать и бросать. Роскошь высшего класса. В кармане только чековая книжка и ничего больше. Беда в том, что книжка должна быть по-царски неисчерпаема. А ведь и впрямь блестящая идея, особенно для репортера: путешественник без багажа. А кто платить будет, газета? Если вдуматься хорошенько, не следует особенно на это рассчитывать. Разглядывая план, Марк пытался составить маршрут… Внезапное озарение… вдруг ему вспомнился его первый приезд в Нью-Йорк. Ужасно глупо, что в голову лезут ненужные воспоминания, однако их не так-то легко отогнать… Ну ладно, от багажа еще можно отделаться, ну а как быть с воспоминаниями? Полностью отдаться настоящему. А его сегодняшнее настоящее — это пыльная дорога. Иное дело Нью-Йорк. Привез с собой десятка два рекомендательных писем. Адресов! Адресов! Адреса корреспондентов, коллег, старых забытых друзей, обосновавшихся в Америке. А друзья подняли по тревоге своих друзей. Таких оказалось большинство. Огромная паутина, и он в зависимости от настроения то соглашался запутаться в ней, то поглядывал на нее с опаской. Первую неделю с утра до вечера он слонялся по городу. А подчас и с вечера до утра. Один. Вкушая то подлинное одиночество, которое человек познает в гуще толпы. Только там. Его влекла за собой людская волна, он был счастлив, напряженно живя чужой жизнью, обогащавшей его неожиданными дарами. Так постепенно, без усилий, даже сам того не желая, он овладел тайной города, как овладевают любимой женщиной, только бы, ради всего святого, не оскорбить ее, ждать, когда она разделит твое наслаждение, вести себя так, чтобы наслаждение это не кончалось, не кончалось никогда.

Он заговаривал с незнакомыми людьми, нелюбопытными, но болтливыми, не особенно стеснявшимися в разговоре с иностранцем. В ту ночь рухнули все барьеры. После стаканчика в «Виллдж», или где-нибудь на Сорок второй авеню, или на разноцветной от огней реклам Тайм-сквер. Каждый рассказывал ему свою историю. Все одну и ту же, но совсем особую. Даже не слишком внимательно вслушиваясь, можно было найти все то же убожество человеческое, те же страхи и у жалкого бродяги и на шикарной Парк-авеню: менялась только одежда.

И хоть он это уже знал, все равно удивлялся. А какие статьи посылал он тогда в газету! О них до сих пор говорили в редакции и каждому новичку-журналисту показывали как образец «Заметки Марка Н. о Нью-Йорке». И при этом уважительно понижали голос.

А потом в один прекрасный день он вынырнул на поверхность. Поиски были закончены. Тогда он разослал письма, звонил по телефону, вошел в роль, как влезают во фрак. Друзья друзей устраивали встречи, женщины к нему льнули: холостой француз — а любой женатый мужчина все равно что холостяк, если при нем нет жены, — и Марк широко пользовался этим преимуществом, тем более что оно было ему на руку; репутация соблазнителя облетела континенты и упрочилась вопреки хмурой физиономии Марка. Короче, началась привычная жизнь.

Ясно, здесь его ничего подобного не ждет.

Он широко шагал, упрекая себя за то, что позволил мыслям отклониться от прямой цели: быть там, где есть. Но мало-помалу в нем проснулась страсть охотника, и Нью-Йорк заволокло туманом. Чего ради пережевывать былые подвиги? Таланта он не растерял, сейчас главное подтвердить это делом. Особенно если он собрался поменять должность. Кончить мастерским ударом! Отказаться от того, чем владеешь. Потускнел ли за двадцать лет его талант? Нет, скорее выиграл в силе. Значит, стоит присмотреться к Катманду. Чтобы подглядеть, что скрывается за мифом о Катманду. Все воспринять, все вобрать в себя. Особенно то, что покоробит. Не старик же он в конце концов. Они увидят, каков он. Даже сыновья признают это, конечно в те дни, когда в семье царит мир, а это значит, когда они, образующие втроем некий паровой каток, не крушат все напропалую, даже не догадываясь о причиняемом ими ущербе. Иной раз ущерб был столь велик, что Дельфина с Марком теряли терпение. В наши дни кое-кто склонен видеть в этом конфликт поколений, по крайней мере в так называемых передовых кругах. Впрочем, обычно такие столкновения вменяют в вину родителям. Но Дельфина… Сыновья… Сейчас не время и не место о них беспокоиться. До возвращения домой это бессмысленно. Надеюсь, там у них все должно быть в порядке.

Уже четвертый раз ему попадался этот высоченный парень с лицом Христа. Долговязый, разболтанный, бродящий явно без цели, как и сам Марк, он кружил по городу, но, похоже, уже обжился здесь! Это сразу угадывалось по его усталой походке, по вежливо-равнодушным, но меланхолическим повадкам.

Зато Марк был начеку, настороже. Он и сам не знал, что собирается взять в полон, просто был готов к любому случаю, если…

Лихорадочный блеск в глазах долговязого тревожил и в то же время влек его — хотя сам Марк в этом себе не признался бы, уж очень ему не приглянулся внешний вид незнакомца. Сказать «неухоженный» — значит ничего не сказать. А слово «нищий» как-то не подходило. «Грязный»… Марку не хотелось прибегать к таким вульгарным эпитетам, тем более что этот мальчик — очевидно, ровесник его младшего сына — чем-то завораживал. Если быть вполне откровенным… ему чудилось в мальчике что-то близкое, и, кроме того, он испытывал к нему чуть ли не отцовскую нежность… Людей, разделенных рвом поколений, может связывать дружба, а мешают близости узы крови, та мера ответственности, рубежи которой человек сам себе намечает и верит, что придерживается их. А вот возраст не мешает. Марку хотелось бы помочь этому мальчику, но тот, конечно, откажется от всякой помощи. Молодые желают чувствовать себя свободными. И так как они мудрее Марка, они знают — никто не может никому помочь. Ни при каких обстоятельствах. Очевидно, этот мальчик «из хорошей семьи», но ясно, он оскорбился бы, услышав такое определение. Француз? Похоже… А может, бельгиец или швейцарец? Как он здесь живет? Один? Очевидно, ушел от семьи. Хиппи? Мальчик не подходил ни под какую категорию. В дни юности Марка любили потолковать о поэтах-бунтарях. Теперь мода на них прошла. Разве сейчас все таланты не идут в дело? Двусмысленное выражение, подходит и к политическим деятелям и к старой железяке. Так или иначе, Марк был заинтригован.