— Вот именно.
Посланник посмотрел на Струэнсе ледяным взором и запальчиво, словно бы на мгновение утратив самообладание, произнес:
— Просветителям, к каковым относитесь и вы, доктор Струэнсе, не пристало быть дерзкими!
— Мы просто реалисты.
— Но если королевская власть в опасности…
— Она не в опасности.
— Мы слышали иное.
— Тогда перестаньте слушать.
Внезапно с дворцового двора послышались дикие крики. Струэнсе вздрогнул и подошел к окну. Его взору предстал король Кристиан VII, игравший со своим пажом. Кристиан изображал скаковую лошадь, маленький негритенок сидел у него на спине, с диким криком размахивая кнутом, а Его Величество полз вперед на четвереньках.
Струэнсе обернулся, но было поздно. Французский посланник последовал за ним к окну и все видел. Стиснув зубы, Струэнсе задернул шторы.
Но ситуация была предельно ясной.
— Господин Струэнсе, — сказал французский посланник с презрением и яростью в голосе, — я не идиот. Как и мой король, как и другие правители Европы. Я говорю это с прямотой, которую вы так цените. Вы играете с огнем. Мы не позволим, чтобы в этой поганой маленькой стране вспыхнул большой, все истребляющий революционный пожар.
Затем — аккуратный поклон, как и подобает.
Ситуация там, во дворе, была предельно ясной и очевидной. От этого было никуда не деться.
Был ли это самодержавный правитель с факелом разума в руке? Или безумец? Что ему было с ним делать?
Нет, что ему было делать с Кристианом, он не знал.
Проблема все время росла. В конце концов, это сделалось вопросом, ставившим, казалось, под сомнение и его самого. Был ли он именно тем человеком? Или же в нем самом тоже горел черный факел?
За неделю до появления при дворе маленького негритенка-пажа Струэнсе охватило отчаяние. Быть может, должен был заговорить голос рассудка. Быть может, разумнее было бы предоставить Кристиана болезни, позволить тьме поглотить его.
Мог ли из тьмы черного факела возникнуть свет? Ведь разум должен был стать тем рычагом, который следовало подвести под основы мироздания. Но при отсутствии твердой уверенности? А если разум не найдет точки опоры?
Но он ведь любил этого ребенка. Он не хотел бросать Кристиана, который, возможно, был одним из лишних, одним из тех, кому не было места в этом великом плане. Но разве лишние не были тоже частью этого великого плана?
Разве не ради лишних этот план создавался?
Он много размышлял над своей нерешительностью. Кристиан был ущербным, его душа была тронута холодом, но в то же время его власть была совершенно необходима. Чего же он сам жаждал или чем, во всяком случае, сейчас пользовался? Болезнь Кристиана создавала пустоту в самом центре власти. Туда-то он и явился с визитом. Должна была существовать возможность спасти и мальчика, и мечту об измененном обществе.
Так говорил он себе. Не зная при этом, защищает ли он в первую очередь Кристиана или же самого себя.
Образ черного факела, излучавшего тьму, не оставлял его. В душе юного монарха горел черный факел, это он теперь знал, и свет этого факела, казалось, гасил разум. Почему этот образ не оставлял его в покое? Возможно, и в нем самом тоже существовал черный факел. Нет, наверное, нет.
Но что же там тогда было?
Свет, пожар в прериях. Это были такие красивые слова.
Но Кристиан был светом и возможностью, и одновременно черным факелом, тьма от которого распространялась по всему миру.
Неужели таков и есть человек? Возможность и в тоже время черный факел.
Когда-то, в одно из своих светлых мгновений, Кристиан говорил о цельных людях; сам он цельным не был, сказал он. У него было много лиц. Потом Кристиан спросил: есть ли в государстве разума место таким, как я?
Такой простой, наивный вопрос. Но он внезапно опечалил Струэнсе.