Когда он пришел, она предложила ему молоко и булочки. Это было совершенно необъяснимо.
Он выпил молока и съел одну булочку.
Он подумал, что это было словно причастие.
Мир состоял не из одного лишь королевского двора, но ему показалось, что он нашел рай; рай находился в маленькой комнате за борделем, на улице Студиестрэде, 12.
Там он и нашел ее.
В комнате были голые стены, как и при дворе. Однако была постель; несколько минут, причинивших ему некоторую боль, ему мерещилось то, что происходило в этой постели, и те, кто ею пользовался; все это промелькнуло, как рисунки, которые однажды показывал ему Хольк и которые он оставил у себя и использовал, предаваясь пороку; тому пороку, когда он сам касался своего члена, всматриваясь в картинку. Почему же тогда Всемогущий Господь наградил его этим пороком? Было ли это знаком того, что он входит в число семерых? И как мог человек, являвшийся Господним избранником, обладать пороком, считавшимся еще худшим грехом, чем распутство придворных; эти картинки промелькнули перед ним, когда он увидел ее постель, но он сделался твердым, и они исчезли.
Он ведь предавался пороку только когда волновался и думал о своем грехе. Порок его успокаивал. Он рассматривал свой порок как средство, при помощи которого Всемогущий Господь приносил ему успокоение. И теперь эти картинки промелькнули, но он от них отмахнулся.
Катрин не была частью картинок, являвших собой порок и грех.
Он увидел ее постель, появились эти картинки, и тогда он сделался твердым, и картинки исчезли. Катрин подала ему знак. Молоко и булочки были неким знаком. Когда она взглянула на него, он вновь вернулся в эту теплую околоплодную жидкость, и — никаких картинок. Она ни о чем не спрашивала. Они разделись.
Никаких забытых реплик.
Они стали заниматься любовью. Он вскарабкался на нее, словно тоненький бледный цветочный стебелек лег на ее темное тело. Он ведь помнил то непостижимое, что она сказала ему: будто он был словно цветок. Только Катрин могла сказать нечто подобное, не вызвав у него смеха. Для нее все было чистым. Она в нем и в себе! в себе!!! изгнала торговцев нечистотой.
Значит, она была храмом.
Уже потом, когда он, потный и опустошенный, лежал на ней, он начал шептать и спрашивать.
— Я был сильным? — спросил он, — Катрин, ты должна сказать мне, был ли я сильным, сильным???
— Идиот, — сказала она сперва, но так, что это сделало его счастливым. И он спросил снова.
— Да, дорогой, — сказала она, — а теперь помолчи, ты должен научиться, ты не должен ни спрашивать, ни разговаривать, — вы что, обычно так спрашиваете при дворе? — помолчи и поспи.
— Ты знаешь, кто я? — спросил он, но она только рассмеялась.
— Я! я! крестьянский сын, родившийся восемнадцать лет назад в деревне Хирсхальс у бедных родителей, и я не тот, не тот, кто ты думаешь.
— Да, да, — прошептала она.
— Разве я не похож на крестьянского сына, ты ведь так многих знаешь?
На долгое время воцарилась полная тишина.
— Да, — сказала она наконец. — Ты похож на маленького крестьянского паренька, которого я когда-то знавала.
— До того?..
— До того, как я попала сюда.
— До того?
— До того, как я попала сюда.
— Катрин, до того…
Пот уже высох, но он по-прежнему лежал на ней и слышал, как она прошептала:
— Я должна была никогда не покидать его. Никогда. Никогда.
Он начал бормотать, сперва неразборчиво, но потом все более отчетливо и негодующе; не по отношению к ней, а к этому «покидать», или он хотел сказать «покинуть навсегда»? Как это тяжело, когда тебя перепутали. Он все бормотал. Что его перепутали, что он не может спать по ночам. И о пороке, и что он видел однажды ночью, как она идет ему навстречу, держа за руку сержанта Мёрля, и что тот требует, чтобы великому наказанию подвергли его, Кристиана.