Мокко: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В прихожую вышел мальчик. На нем был красный свитерок и джинсы. Насвистывая, он направился к своей комнате. Он прошел совсем рядом со мной. В заднем кармане моих брюк завибрировал мобильный. Громкое, странное жужжание.

Мальчик замер на месте, спиной ко мне. Мое сердце тоже остановилось. Все было кончено. Он меня увидит. И позовет мать. Все кончено! Мобильный по-прежнему жужжал у моего правого бедра, как большое насекомое. Я не могла выключить его, не могла пошевелить рукой. Мальчик медленно, пугливо обернулся. Его маленькое личико побледнело, черные перепуганные глазенки смотрели прямо на меня. Я увидела, как его взгляд скользит вниз, к моим кроссовкам. Рот мальчика приоткрылся. Огромный, круглый.

Я подумала, что сейчас он закричит. Внутренне я была готова услышать крик. Пронзительный, безумный, на который обязательно прибежит встревоженная мать. Но мальчик не крикнул. По его телу пробежала дрожь, потом он сорвался с места, промчался сломя голову по коридорчику и скрылся в своей комнате. Я услышала, как за ним захлопнулась дверь.

Стремительно, как молния, я выскочила из своего убежища. Запуталась ногами в одежде, сбила с вешалки плащ, но в последнее мгновение поймала его и вернула на место. Быстрее схватиться за дверную ручку, быстрее открыть! Дрожащие руки, неловкие движения… Наконец-то я в общем коридоре! Я осторожно закрыла за собой дверь и побежала к лестнице. Спустилась, стараясь производить как можно меньше шума. У меня болело сердце, я едва могла дышать.

Внизу, возле застекленной двери, коротко стриженный мужчина курил сигарету, прислонившись спиной к стене дома, и шепотом говорил по мобильному. Я замедлила шаг и прошла мимо, даже не взглянув на него. Я услышала его голос, но слов не разобрала. Мне никак не удавалось взять себя в руки, отдышаться. Не нужно было так бежать! Теперь он заметит! Я заставила себя замедлить шаг. И почувствовала смешанный запах табака и его слишком сильного одеколона.

Когда показался паркинг, я пошла еще медленнее. Оглянулась. Он остался стоять, опираясь спиной о стену. Я видела красную горящую точку в темноте – его сигарету.

Две короткие вспышки, одна длинная.

Он не мог меня видеть, я скрылась в тени густого куста гортензий. Я довольно долго оставалась на месте, глядя на него, на дом. Прекрасная ночь… Лунная, звездная. Ночь влюбленных, ночь для любви. Любовь казалась мне чем-то таким далеким. Таким непонятным… Любовь и Эндрю. Любовь с Эндрю. Нечто невнятное, как иностранный язык с незнакомым звучанием. Никогда в жизни я не чувствовала себя такой далекой от мужа. Ощущал ли он что-то подобное? И с каких пор? Что, если несчастный случай с нашим сыном ни при чем? Что, если беда уже поджидала нас, неощутимая, как опухоль, о существовании которой до времени не подозреваешь? С того дня, как Малькольм впал в кому, злость и непонимание вырыли между нами пропасть. У меня уже не получалось даже вспомнить счастливые моменты нашей жизни. Наше простое счастье. Постоянное счастье. Вспоминались только проблемы на работе, сложности с деньгами, трудности с открытием собственного архитектурного бюро. Его связь на стороне. То, что мы все реже занимались любовью. Словом, все, что «подрезало крылья» нашим отношениям. Все, что портило их потихоньку, так, что мы этого даже не замечали. А ведь я думала, что худшее уже позади… Я думала, что мы выпутались, что опасность миновала. Как же я ошибалась! Несчастный случай с Малькольмом только обострил нашу непохожесть, сделал явными наши недомолвки.

Я представила его в нашей квартире на улице Д. Одного, сидящего перед телевизором. В руке – стакан с шерри, который он в задумчивости покачивает. Его тонкое строгое лицо. The silent giant. Раньше он чаще смеялся. С годами стал серьезнее. Почему? Куда подевался его смех? Тот, что запомнился мне в начале наших отношений. Его английский юмор, такой сухой, хлесткий, эта присущая англичанам способность смеяться над собой – способность, которой нет у нас, французов. Куда подевалась наша беззаботность? Простота нашей жизни? Время, которое текло медленно, без водоворотов и преград? Я вспомнила нашу первую квартиру – две темные комнаты, выходившие окнами на шумную улочку Латинского квартала. Мы часто просыпались от рева мусороуборочных машин. Канализация в доме держалась на честном слове, и когда вода бежала по трубам, они скрежетали и трещали. Хотя временами эти звуки сливались в странную музыку, и мне казалось, что только я одна способна ее слышать. По воскресеньям мы долго валялись в кровати. У нас тогда еще не было детей. Вспомнились наши измятые простыни, поздние пробуждения. Эндрю, обнаженный, читает наизусть Шекспира: «Shall I compare thee to a summer's day?»[57] Голос у него нежный, ласкающий. Совсем не похож на голос, которым он говорит со мной теперь.

Я не заметила, как все изменилось. Не видела перемен. Что-то случалось или разрушалось понемногу, неявно. «Ты себя запустила, Жюстин. Ты себя запустила». Отстраненный взгляд на бокал белого вина, который я только что себе налила. На мои запавшие щеки, опухшие веки. На плохо расчесанные волосы. Обгрызенные ногти. «Ты запустила себя». У нашего сына кома, и это все, что муж нашел нужным мне сказать.

Меня обдувал теплый ветер, наполненный ароматами моря и цветов. С пляжа доносился шепот волн. У меня над головой шелестели пятнистые листья огромных платанов. Просигналил автомобиль, послышался звук открываемой дверцы. А я все так же стояла и смотрела на незнакомца с сигаретой. Я вынула из кармана мобильный, чтобы посмотреть, кто звонил, когда я была у «нее» в квартире. Звонивший не оставил сообщения на автоответчике. В истории звонков – замаскированный номер. Может, то был Лоран? Я еще не забыла его сильные руки, его плечи. Как я плакала, уткнувшись в его черную футболку. Может, он приезжал, желая предостеречь меня? До Осгора, в принципе, отсюда рукой подать. Но мне было все равно. После того, что я сделала сегодня вечером, мне все уже было по плечу. Я решила, что пришло время подумать о завтрашнем дне. Улица М. Открытие магазина косметики и парфюмерии. Невысокая белокурая толстушка с избытком макияжа на лице. Руки с толстыми пальцами. Накрашенные ногти. Пухлые стопы в слишком узких сандалетах. «Shalimar». Мир дешевок, стразов, бесполезной и тщеславной женственности. Всего того, что я терпеть не могла. Того, что я презирала. Завтра я увижусь с ней.

«Завтра на рассвете, в час, когда над полями забрезжит свет…» Слова из стихотворения Виктора Гюго крутились у меня в голове. Как луч маяка, похожий на длинный белый палец на фоне черного неба. Длинная вспышка, две короткие. Ночь расстилалась передо мной. Спать не хотелось. Я была готова оставаться здесь и смотреть на дом, в котором жила эта женщина. Я была готова провести здесь всю ночь, в одиночестве дождаться восхода солнца. Я не ошущала ни голода, ни жажды. Чувство ожидания словно бы окутало меня. Минуты застыли. Между тем луч маяка по-прежнему кружил над бухтой. Наступала ночь.

Мужчина щелчком швырнул окурок на гравий. Сунув мобильный в карман, он вошел в дом. Он наверняка направлялся домой, где его ждали «она» и ребенок. Я села на слегка влажную траву газона. Было девять вечера. Я позвонила Арабелле и сказала, что вернусь поздно и не надо обо мне беспокоиться. И добавила, что завтра я уже буду знать, как и где встречусь с этой женщиной. Пойдет ли она со мной?

– Yes. Я пойду с вами.

– Джорджия спит?

– Да, уже давно.

– Пожалуйста, поцелуйте ее за меня.

– I will,[58] Джустин.

Арабелла повесила трубку. Я позвонила в больницу. Выяснилось, что сегодня дежурит одна из моих любимых медсестер. В состоянии Малькольма никаких изменений. Состояние стабильное. Папа целый день провел возле его постели. У меня защемило сердце, когда я представила Эндрю в больнице. Он пробыл там целый день… Я поднесла палец к кнопке с цифрой «3». Если нажать на нее, начнет набираться наш домашний номер. Но я сомневалась. Что я скажу мужу? Что была «у нее» в доме, рассматривала «ее» вещи, рыскала по «ее» квартире, что меня чуть было не обнаружили, а теперь я сижу возле виллы и жду? Невозможно! Но мне очень хотелось услышать его. Сказать, как я по нему скучаю. Что сегодня вечером я скучаю по нему как никогда. Я нажала на «тройку». Звонок в пустоту. Дома – никого. Автоответчик с записью моего голоса, которая мне ужасно не нравится. Звуковой сигнал.

– Эндрю, ты дома? Это я. Ответь мне!

Он ушел. Я попробовала дозвониться ему на мобильный. Снова автоответчик. Я нажала на «сброс», не оставив сообщения. Где он? И с кем?

После той измены я не хотела знать, обманывал ли он меня еще. Я закрыла глаза. Больше никаких вопросов. Я защищала себя. У меня внебрачных связей не было. Хотя я могла бы. Из чувства мести, из любопытства. Но нет, ничего такого. Сожалела ли я об этом? Я не знала. И мне не хотелось об этом думать.

Все переменилось после происшествия с Малькольмом. Отныне существовал только мой сын и его кома. Остальное – дочь, работа, родители, муж, друзья – отошло в сторону. Только Малькольм имеет значение. Он и та незнакомка в доме, на который я сейчас смотрела; та женщина, которая еще ничего не знает, не подозревает даже, что я уже здесь, не имеет ни малейшего представления, что ее ждет и что для нее завтрашний день станет днем, который она будет помнить всю жизнь.

Постепенно свет в окнах виллы погас. Вокруг меня, на проспекте Басков, погружались в темноту другие дома. Оставался только кружащий в ночи луч маяка. Я растянулась на влажной траве и принялась ждать. Это долго – дожидаться рассвета. Непривычно и долго. Я не делала этого с юности, с той летней ночи, которую мы с братом провели под открытым небом у друзей наших родителей, в Севенне. Взрослые легли спать. С нами был еще один мальчик, приятель моего брата, которому я нравилась. Как же его звали? Вышедшее из употребления, старомодное имя… Эймар? Гаэтан? Что-то вроде того. Мне он казался храбрым и жалким одновременно. Он был слишком юным, неловким, нервным. Но забавным. Мы стащили бутылку розового вина, сигареты «Camel» и спрятались в сосновом бору за домом. Мы наблюдали настоящий звездопад и долго ахали, глядя в небо. Ближе к трем ночи моего брата сморил сон. Его друг оказался более стойким. Он даже осмелился поцеловать «старшую сестру». Наши зубы стукнулись друг о друга. Слюна со вкусом розового вина. Мы хихикали, у нас кружилась голова.

Мы были юными, чистыми, наивными. Шестнадцатилетними. Хвастливыми, гордыми своими первыми победами. Все это так далеко… В то лето, когда мне было шестнадцать, мои родители еще оставались веселыми, красивыми, энергичными. Отец любил веселить компанию, был хорош собой и носил слишком длинные бакенбарды. А мать ни на что не жаловалась, беспокоилась о своем загаре и постоянно болтала с подружками.

Тогда они еще были красивой парой. Им оставалось еще двадцать лет до этого удара дубинкой, каким стало для них шестидесятилетие, превратившее их в вечно ноющих пенсионеров. Я подумала, что тогда, в шестнадцать, я ничего не знала о жизни. Ни о том, что нас ждет, когда нам исполняется сорок. В шестнадцать никто не знает, что в будущем неожиданно свалится ему на голову, – испытания, страдание… Никто не знает ничего о старости, которая принесет с собой мучения и с которой уже ничего нельзя будет поделать.

Как я жалела о тех своих шестнадцати годах в эту ночь! Я замерзла, влага просачивалась сквозь мою футболку до самой кожи. Небо было темным, бархатистым, усеянным звездами. Я принялась рассматривать созвездия. Я ни о ком не думала. Я ждала, испытывая чувство, которое можно назвать внутренней яростью. И вдруг лица Малькольма и Эндрю нарисовались на небе, словно это был огромный портативный экран. Малькольм в своем закрытом, отгороженном от всего мире. Эндрю, который исчез из дома. С кем он? И чем он занят? Эти лица вызвали во мне чувство острого, гнетущего отчаяния. Абсолютная чернота, печаль.

Я не смогла вспомнить, когда в последний раз смеялась. Смеялась звонко, от души. Так, чтобы схватиться за бока. Смех казался мне столь же невозможным делом, как и занятия любовью. Смех и физическая любовь – две вещи, которые Эва Марвиль вычеркнула из моей жизни. Потом я вспомнила: я смеялась до слез за несколько дней до наезда на Малькольма. Моя подруга Лора рассказала, что пошла на прием к остеопату из-за сильных болей в пояснице. И забыла перед сеансом переодеть трусики. В результате она оказалась перед ним в стрингах, красная от стыда и почти голая, да и на врача этот неожиданный стриптиз, судя по всему, произвел неизгладимое впечатление.

Мы часто хохотали вместе с Малькольмом, нашим специалистом по шуткам с использованием телефонов. Мы часто устраивали такие розыгрыши, а Эндрю и Джорджия смотрели на нас с осуждением и недоумевали, как вообще можно тратить время на подобные глупости. Имея дома две отдельные телефонные линии с отдельными же номерами, нужно было только выбрать двух абонентов, включить громкоговорители, положить трубки «лицом» друг к другу и позволить завязаться разговору между двумя незадачливыми собеседниками, каждый из которых был уверен, что тот, другой, ему позвонил. Самым впечатляющим получился сюрреалистический диалог между моим отцом (он говорил высокомерно и язвительно, дрожа от возмущения) и представителем фирмы, продающей услуги дезинфекции.

– Что вы несете? Вы осмеливаетесь мне звонить и заявлять, что в моем доме тараканы! Вы готовы на все, только бы заполучить клиента, мсье! Вам не стыдно?

[57] «Сравню ли с летним днем твои черты?» (англ.) (из 18-го сонета, пер. С. Маршака).

[58] Я сделаю это (англ.).