Мокко: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Я могла подождать. Оставаться там до ее возвращения. Да, я могла это сделать. Свет погас. Темнота вернула мне силы. Я ощущала себя невидимой, защищенной. Время от времени до меня доносился раскат смеха или хлопанье двери.

Наступила ночь. Свет маяка пронзал темноту с частотой, к которой я уже успела привыкнуть: длинная вспышка, затем две коротких. Я поняла, что больше не могу здесь находиться. Ноги свело судорогой, поясницу ломило. Однако мысль о возвращении к Кандиде была мне невыносима. Мне казалось, что я хожу по кругу, теряю время…

Почему бы мне не прогуляться по Берегу Басков и не вернуться сюда через час или два? Она наверняка будет уже дома. Мальчик еще маленький, ему не следует ложиться спать поздно. Я должна уйти и вернуться позже… Я вскочила на ноги, в голове у меня загудело.

Когда я уже развернулась к лестнице, меня охватило сомнение. Я вернулась, присела и машинально протянула руку к дверному коврику. Приподняла его. По наитию.

Ключ был там – маленький, серебристый и тонкий. Я схватила его и поспешно вставила в замочную скважину.

Скрежет, потом щелчок: дверь Эвы Марвиль распахнулась, открывая моим глазам узкую прихожую с бежевым ковровым покрытием. Я замерла на пороге. Есть ли кто-то в квартире? Могу ли я вот так врываться в чужой дом? Не лучше ли повернуться и убежать?

Я снова нажала на кнопку дверного звонка, позвала дрожащим голосом: «Мадам Марвиль?» Мне никто не ответил. Я вошла в квартиру тихо – как самозванка, как воровка. Сердце гулко стучало в груди. Я вернула ключ на прежнее место, под коврик, и бесшумно закрыла за собой дверь.

Я – у нее в доме.

Аромат женских духов – насыщенный, цветочный, прославленный. «Shalimar» или «Chanel № 5». Слева от входной двери – большая вешалка с множеством парок, курток, шапочек и шарфов. Напротив вешалки – высокий маленький столик из матового стекла. Почта. После секундного колебания я дрожащей рукой взяла конверты. Мадам Эва Марвиль. Мсье Даниэль Боннар. Счета, рекламные брошюры. Лампа с коническим абажуром. Ключи в квадратной белой фарфоровой пепельнице. Дверь налево и дверь направо. Все в пределах моей досягаемости, вот оно, передо мной! И все же я сомневалась. Что, если она вернется? И обнаружит меня в своей квартире? С моей стороны это сумасшествие. Нужно повернуться и уйти. Сейчас же! Уйти, пока еще не поздно!

Невозможно… Мои ноги словно вросли в пол. Так ребенок, делая что-то запретное, знает, что поступает плохо, холодеет от страха и волнения, но все же продолжает начатое. Дверь направо. Гостиная. Я ничего не вижу. Включаю свет. Что ж, красивая комната, чуть перегруженная декором, дорого оформленная. На полу – ковер с современным рисунком. На окнах – портьеры цвета слоновой кости, на стенах – акварели. Большой шкаф с книгами. Что же читает Эва Марвиль? Я подошла к библиотеке. Много классики: Золя, Мопассан, Виктор Гюго. Произведения современных писателей – Саган, Шандернагора, Панколь. «Ребекка» Дафны дю Морье. Изумление. Мой любимый роман. Он стоял на полке – то самое старенькое издание карманного формата с плохим переводом. Вот он, на полке у женщины, которая сбила моего сына. Я схватила книгу и перелистала ее. На титульной странице крупным округлым почерком написано: «Эва Марвиль, лето 1978». Надо же, она читала его одновременно со мной! Некоторые пассажи подчеркнуты. Я дрожащими от волнения руками поставила книгу обратно.

Тут же, на полках, десятки фотографий белокурого мальчика с темными глазами. И ни одной – Эвы Марвиль или ее мужа. На низком столике – телепрограмма, «l'Equipe», полная окурков пепельница. Ряд компакт-дисков. Что же слушает Эва Марвиль? Что слушает женщина, которую я ненавижу? Моцарт. Шопен. Мишель Сарду. Элвис Пресли. Барбара. Несколько дисков английских групп восьмидесятых: «Dépêche Mode», «The Cure», «Tears for Fears». Любимые группы Эндрю. Невозможно, чтобы Эва Марвиль слушала такую музыку. Наверняка это диски ее мужа.

Справа от гостиной – современная кухня, безукоризненно чистая. Большой восьмиугольный стол. Бытовая техника. Я открыла холодильник. Овощи, фрукты, колбаса, курица. Розовое вино. Пронзительный звонок телефона заставил меня вздрогнуть. Включился автоответчик. Молодой женский голос заполнил собой комнату: «Это я, Лиза, кто-нибудь дома? Алло! Значит, никого. Вы все куда-то ушли, и мобильные у вас отключены. Ну и ладно! Пока!»

Она повесила трубку. Я попыталась восстановить дыхание. Трудно. Сердце стучало как сумасшедшее. Наверное, мне все же надо уйти. Этот телефонный звонок – это знак. Сумасшествие – оставаться здесь. Я – сумасшедшая. Безответственная. Что, если она вернется, найдет меня в своей квартире и она или ее муж вызовут полицию? Я представила вопросы полицейских, свои неправдоподобные ответы. Мне пришлось бы рассказать правду. Зачем я сюда пришла. Жалость в глазах фликов. Мой стыд. Быстрым шагом я направилась к входной двери. Уйти, пока она не вернулась, пока еще не слишком поздно… Уйти, быстрее… И все же дверь слева, которую я так и не открыла, неотвратимо влекла меня к себе.

Я замерла в сомнении. Это не займет много времени! Еще пять минут, не больше. Коридор и еще несколько дверей. Спальни. Вот комната мальчика. Игрушки, плюшевые медведи и зайцы, незастеленная кровать – радостный беспорядок, в каком обычно живут восьмилетние мальчишки. У Малькольма в этом возрасте в комнате творилось то же самое. Что ж, малыш, хоть мне и не известно твое имя, знаешь ли ты, что твоя мама сбила на машине моего большого малыша, моего сына? А потом уехала. Знаешь ли ты, что мой сын сейчас находится в глубоком сне и, возможно, никогда не проснется? Ты это знаешь, скажи? Ты знаешь, что твоя ласковая мамочка способна на такое?

Я ощутила, как ненависть к этой женщине пронзает мое тело, словно удар током. Тотальная, жестокая ненависть к этому маленькому мирку – спокойному, деликатному, женственному, этой спокойной и безмятежной жизни, которой она жила несмотря ни на что, невзирая на свой отвратительный поступок. Тотальная, бесконечная ненависть к ее безразличию, к трусости, помешавшей ей выйти из машины и подбежать к моему сыну.

Мне вдруг захотелось все здесь разворотить, разрушить – медленно, методично. Выпотрошить подушки, порвать картины, перебить посуду. Но ничего такого я не сделала. Я изо всех сил сжала кулаки. Еще пара минут, и я уйду отсюда. Еще пара минут – и это закончится… Что будет потом – посмотрим. Посмотрим, когда я найду в себе силы вернуться. Встретиться с ней лицом к лицу.

Теперь их спальня. Их интимный мир. Вот, оказывается, где она спит! Где занимается любовью. В этой постели ночью случалось ли ей думать о моем сыне? Вспомнила ли она о нем хоть раз? Думала ли о нас, о родителях? Она – тоже мать, она должна была об этом подумать. Об этом звонке из полиции: «Алло, мадам, вы – мать…?» Разумеется, она об этом думала. Именно за это я так ее и ненавидела. За то, что она сама была матерью и обо всем об этом думала. И вопреки всему и вся уехала с места происшествия.

В комнате царствовал всесильный запах лосьона после бритья. «Shalimar» сник под его напором. Большое серое покрывало на кровати. Ночные столики из плексигласа. Я провела по поверхности стола пальцем – ни пылинки. «Ее» сторона: телефон, роман Рафаэля Бийеду, ночной крем от морщин, лосьон для рук. На его ночном столике будильник, пустая пепельница, спортивные часы. Я заглянула в одежный шкаф. Платья, костюмы. Пастельные цвета, классические фасоны. Размер 50. Эва Марвиль была толстушкой. Интересно, сколько ей лет? Если судить по одежде и обуви – туфлям-лодочкам и сандалиям, старомодным и слишком изящным, я бы дала ей лет сорок пять – пятьдесят. Значит, муж младше нее. Размер обуви 36. Наверное, она совсем маленького роста. Маленькая и толстая. Толстая маленькая дамочка. Я спросила себя, висят ли здесь, в шкафу, вещи, которые были на ней в ту среду. Конечно! Если только она не надела их сегодня вечером.

Комод. На нем фотографии все того же кудрявого мальчика. Взгляд у него странный, мрачный. Слишком широкая улыбка. Рядом пожелтевшее фото белокурой упитанной молодой женщины. Фотограф снял ее в профиль, на пляже. Ей не больше двадцати. Наверняка молодая Эва Марвиль. Я долго рассматривала эту фотографию. Лица девушки не было видно. Только масса золотистых кудрявых волос и круглые загорелые плечи. Я поставила фото на место, потому что пальцы мои дрожали. Здесь были еще фотографии Эвы Марвиль, более поздние. На них она запечатлена полноватой, с длинными белокурыми кудрявыми волосами. И фотографии ее мужа. Фото с их свадьбы. Из путешествия. С какого-то праздника. На всех снимках она обнимала его очень крепко, прижималась к нему очень тесно и смотрела на него с явным обожанием.

Здесь же, на комоде, рядом с фотографиями в рамках, несколько папок. Документы по кредиту на приобретение недвижимости, банковские выписки, письма нотариуса. На одной папке надпись – «Biarritz Parfums», улица M. Запасы товаров на складе, заказы. Жаль, нет времени во всем этом порыться. Мне бы это доставило удовольствие. Но ко мне вновь вернулся страх, пальцы отказывались повиноваться. Последняя папка из голубого пластика. Я открыла ее. Вырезки из газет, записки, медицинские документы, анализ крови, результаты обследований.

Одно словосочетание повторялось постоянно: «синдром Аспергера». Я не знала, что это значит. И времени выяснять это у меня не было.

Я заглянула в смежную со спальней ванную. Бесчисленное множество духов, флаконов, баночек, косметических кремов, декоративной косметики, гелей для душа. Теперь понятно, чем она зарабатывает на жизнь! «Biarritz Parfums», улица M. Я решила спросить у Кандиды, где находится эта улица М. Там у Эвы Марвиль свой магазин. Значит, мне не придется больше сюда возвращаться. Я пойду туда, где она работает. Там, по крайней мере, мне не придется ждать.

Я последний раз окинула комнату взглядом, как если бы хотела ее запомнить. Или оставить в ней свой след. След своего отвращения, своей ненависти.

Но в прихожей, когда я уже приготовилась выходить, за дверью послышались голоса.

Громкий голос мальчика, который невозможно было не узнать. И голос женщины.

Я едва успела спрятаться за вешалкой, накрывшись просторным плащом, от которого все еще пахло духами «Shalimar». Мое сердце стучало оглушительно громко, и кроме этого звука я ничего не слышала.

Они вошли, дверь с щелчком закрылась. Я была уверена, что они меня сразу же увидят, и дрожала с головы до пят. Под мышками у меня вспотело, над верхней губой тоже выступил пот. Я закрыла глаза. Я предвкушала крики, сцену, которая воспоследует. Смущение, паника. Щеки мои горели. Я задыхалась. Однако они ничего не заметили. Ничего! Не обратили внимания на выступающие из-под плаща кроссовки.

Мальчик, как обычно, говорил монотонно и очень громко. Похоже, они сразу прошли в кухню. Я услышала грохот посуды, шум текущей из крана воды. У меня пересохло в горле. Живот скрутило спазмом. Что мне теперь делать? Как выйти отсюда? Я представила, что сказал бы Эндрю, если бы увидел меня в этот момент. Как мне убежать? И где ее муж? Вошел ли он с ними? Я не услышала его голоса, не почувствовала его запаха.

Они по-прежнему были в кухне. Теперь до меня доносился ее голос, кстати, довольно-таки низкий. Странно, что у невысокой толстушки такой голос… Она сказала: «Выпей свои лекарства и перестань вертеться как юла». Потом она включила автоответчик и прослушала сообщение Лизы. Я услышала, как она говорит по телефону: «Ты забыла, что сегодня вечером нас не будет дома, моя Лизетт? Ты что-то хотела? Нет, Дана еще нет, он скоро придет. Наверное, паркует машину. Что ему передать? Ах да, ваш теннис. Ты зайдешь завтра ко мне в магазин? Хорошо, моя крошечка!» Необходимо было воспользоваться моментом: из кухни они не могли увидеть входную дверь, увидеть меня.

Сейчас или никогда! Медленно, по стеночке, я начала продвигаться к двери. Шажок за шажком. Мне казалось, что я никогда до нее не доберусь. А ведь хватило бы доли секунды, чтобы добраться до двери, открыть ее и убежать. А муж? Что, если он как раз поднимается по лестнице? Что он скажет, увидев, как я выхожу из его квартиры? Эта мысль парализовала меня. Несколько секунд я стояла без движения, потом, дрожа от ужаса, снова нырнула под плащ. Через крупную петельку для пуговицы на воротнике мне было видно часть гостиной, низкий столик и компакт-диски.