Ломоносов: к 275-летию со дня рождения: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Поиски новых фундаментальных представлений, ниспровержение признанных авторитетов воспринимались Шумахером и его сторонниками как высокомерие и тщеславие Ломоносова, но именно глубоко творческий характер трудов Ломоносова, разработка им основополагающих идей в естествознании наиболее высоко ценились Л. Эйлером. Ломоносов, по словам Эйлера, «изъясняет физические и химические материи самые нужные и трудные, кои совсем неизвестны и невозможны были к истолкованию самым остроумным ученым людям, с таким основательством, что я совсем уверен в точности его доказательств» (58, 108). «Ныне таковые умы весьма редки, так-как большая часть остается только при опытах, почему и не желают пускаться в рассуждения; другие же впадают в такие нелепые толки, что они в противоречии всем началам здравого естествоведения» (76, 2, 526) — это из отзыва Эйлера на «Слово о явлениях воздушных, от электрической силы происходящих». Эйлер и Ломоносов дорожат «умением философски мыслить и проникать в причины явлений природы». Любопытно, что в письме Шумахеру (11 января 1754 г.) Эйлер рассуждает о том, что недостаток этого умения «настолько распространен среди большинства естествоиспытателей и до сих пор, что они считают чуть ли не грехом собраться с духом и попытаться исследовать причины; ...мне крайне понравилось го, что сказал об этом предмете в своей последней речи наш славнейший коллега Ломоносов» (58, 124). Эйлеру был ясен преобразовательный характер деятельности Ломоносова в химии. В письме к нему 12 марта 1748 г. он писал: «Вы в толковании химических действий далече от принятого у химиков обыкновения отступили и с препространным искусством в практике высочайшее; основательной физики знание везде совокупляете. Почему не сомневаюсь, что нетвердые и сомнительные основания сея науки приведете к полной достоверности; так что ей после место в физике по справедливости дано быть может» (3, 8, 70). Им же отмечен приоритет Ломоносова в разработке теории теплоты: «...все имеющееся в книгах по физике о причине теплоты отнюдь не достаточно для того, чтобы хоть несколько осветить этот серьезный вопрос: поэтому усилия тех, которые над ним работают, неизменно заслуживают высокой похвалы. Поэтому нужно питать особую признательность к Вашему высокородию, поскольку Вы весь этот вопрос извлекли из темноты и положили счастливое начало его обсуждению» (3, 8, 184—185).

Всемерно способствуя развитию русской науки, Ломоносов рассматривал ее существование только в сообществе мировой науки. Владея десятком языков[6], он переписывался со многими иностранными коллегами. В его архиве, к сожалению, сохранилась лишь малая часть его писем французским, немецким, английским, испанским, итальянским, шведским ученым (Л. Эйлеру, К. Вольфу, Д. Бернулли, Г. Гейнзиусу, Ж. Нолле, Ш. де ла Кондамину, И. Г. С. Формею, П. Варгентину, Ф. Цанотти).

Общими чертами отмечены некоторые научные интересы его и Б. Франклина. Существуют сведения об интересе Франклина к работам Ломоносова (см. 107, 53). Свой труд «Experiments and Observations of Electricity», в издании 1769 г., Франклин с авторской надписью прислал в Петербургскую Академию наук.

Налаживая работу академического университета, укрепляя его положение, Ломоносов хотел провести его торжественное открытие. Он сам составил список адресов, по которым предполагалось разослать оповещения: издатели французской «Энциклопедии», Мадридский университет. Болонская академия наук, Парижская академия наук, Эдинбургский университет, Лондонское королевское общество, Берлинская академия наук, Шведская академия наук, редакция льежского «Энциклопедического журнала», почетные члены Петербургской Академии наук и т. д.

В 1761 г., справедливо считая, что не все его работы доходят «ко многим ученым людям», Ломоносов предложил академической канцелярии изготовить конволют из его сочинений, изданных на латыни, французском и немецком языках, для «пересылки за море». В каждый из 12 переплетенных конволютов вошли: «Слово похвальное Елисавете Петровне», «Слово о пользе химии», «Слово о явлениях воздушных, от электрической силы происходящих», «Слово похвальное Петру Великому», «Слово о происхождении света, новую теорию о цветах представляющее», «Слово о рождении металлов от трясения земли», «Рассуждение о жидкости и твердости тел», «Явление Венеры на Солнце».

Ломоносов являлся почетным членом Болонской и Шведской академий. Шведский диплом свидетельствовал: «Санктпетербургской Императорской Академии Наук господин советник и химии профессор Михайло Ломоносов давно уже преименитными в учоном свете по знаниям заслугами славное приобрел имя, и ныне наука, паче же все физическия, с таким рачением и успехами поправляет и изъясняет, что Королевская Шведская Академия Наук к чести и к пользе своей рассудила с сим отменитым мужем вступить в теснейшее сообщество» (см. 58, 136).

Работы Ломоносова при его жизни знали за рубежом, они получили признание со стороны выдающихся ученых, но для того, чтобы они могли оказать там соответствующее влияние, их необходимо было включить в постоянную циркуляцию идей и мнений, поддерживавшуюся в среде западноевропейских ученых. В русской науке начался процесс ее институционализации, но протекал он с осложнениями, естественными в дворянской империи при самодержавно-монархическом правлении; началось формирование связей с мировой наукой, но они были еще недостаточными[7]. Глубину и величие идей и замыслов своего основоположника оценила возмужавшая русская наука.

Труден был путь Ломоносова к вершинам знания и признанию, но он сделал то, что может сделать лишь выдающийся мыслитель, ученый, гражданин, чтобы облегчить его своим соотечественникам. Роль Ломоносова в истории России с благодарностью признавали в XIX в. А. С. Пушкин, В. Г. Белинский, Н. В. Гоголь, Н. А. Добролюбов, А. И. Герцен, Д. И. Писарев, Н. А. Некрасов, Н. Г Чернышевский, Д. И. Менделеев, К. А. Тимирязев, Г. В. Плеханов.

В XIX в. имя Ломоносова включается во многие зарубежные энциклопедические, естественнонаучные и историко-литературные справочные издания. Краткие сведения о нем сообщались, например, в биографических словарях Дж. Эйкина, Дж. Уоткинса, изданных в начале века в Англии (см. 103, 121). Появились сочувственные отзывы естествоиспытателей (Р. Кирван, А. Вольта, Д. Стопани) о разработке Ломоносовым кинетической теории теплоты. Т. Юнг в библиографическом каталоге, помещенном во втором томе его монографии «А course of lectures on natural philosophy and the mechanical arts» (1807), поставил на первое место в разделе физической оптики сочинение Ломоносова «Слово о происхождении света, новую теорию о цветах представляющее».

В 1821 г. в Лондоне вышла в свет антология русской поэзии, составленная Дж. Боурингом («Specimens of the Russian poets with preliminary remarks and biographical notices»). В нее вошел перевод оды «Вечернее размышление» (см. 104, 65—68); в приложении к антологии, озаглавленном «Биографические и критические заметки», давались краткая биография Ломоносова и перечень его естественнонаучных, литературных и исторических трудов. Сведения, приведенные в книге Боуринга, заинтересовали Ф. Энгельса, он переписал биографию Ломоносова и составил список его работ, уделив особенное внимание естественнонаучным трудам (см. 44).

В 1910 г. в Лейпциге на немецком языке были опубликованы естественнонаучные работы Ломоносова. Они составили 178-й том серии классиков точного знания, которая с 1889 г. издавалась В. Ф. Оствальдом (см. 115).

В четырехтомной истории естествознания Ф. Даннемана «Die Naturwissenschaften in ihrer Entwicklung und in ihrer Zusammenhange», изданной в Лейпциге в 1910—1914 гг., идеи Ломоносова рассматривались в главах «Различные взгляды на сущность теплоты» и «Теория корпускул». Здесь отмечено, что Ломоносов имел непосредственное отношение к истокам физической химии; он признается также «предшественником тех учений, которые заложили новые основы в области учения о теплоте, и учения о процессах окисления» (27, 113; 55).

Вопрос о приоритете Ломоносова или Лавуазье в формулировании закона сохранения веса вещества обсуждался в статьях, публиковавшихся в середине 50-х годов XX в. в Японии (см. 33). Впервые имя Ломоносова стало известно в Японии в начале XIX в. В. М. Головнин в 1811—1813 гг. написал для японских переводчиков «Грамматику русского языка» и помог им перевести на японский язык отрывок из «Оды, выбранной из Иова». В дальнейшем знакомство японских читателей с произведениями Ломоносова расширилось. В книге Танака Минору «Творцы науки», изданной в Токио в 1965 г., его имя стоит в ряду 12 наиболее выдающихся ученых мира.

Интерес к работам Ломоносова не ослабевает в мире, наследие его издается и изучается (см. 103, 113, 114, 118). В 1961 г. в ГДР на немецком языке опубликованы его избранные произведения в 2-х томах (см. 112). В Париже в 1967 г. вышел том трудов Ломоносова, отобранных и переведенных на французский язык Л. Ланжевен (см. 111).

Изучение наследия Ломоносова особенно широко и плодотворно развернулось в советский период. В работах С. И. Вавилова, Б. М. Кедрова, Б. Н. Меншуткина, П. Н. Беркова, Т. П. Кравца, Г. С. Васецкого и других советских исследователей (см. 39, 40) воссоздай подлинный образ ученого и мыслителя, являющегося достоянием не только русской, но и мировой культуры.

Глава II. Апология науки: просвещение и наука — источник социального процветания

азвитие в стране науки создало необычную ситуацию и породило проблемы, с которыми общество никогда не сталкивалось. Естественно, что последствия этого нововведения волновали многих: и тех, кто отчетливо представлял себе возникшую ситуацию, и тех, у кого она вызывала лишь смутное душевное беспокойство. Смятенность усугублялась еще и тем, что привычные общественные устои претерпели в петровские времена основательную ломку, и речь шла о том, чтобы вписать науку в общественную систему, подвергшуюся сильной встряске и находящуюся в большом динамическом напряжении. Такое положение дел вызывало особенно настороженное отношение к науке: не нарушит ли она окончательно и без того неустойчивое равновесие?

В первые десятилетия XVIII в. в защиту науки выступили идеологи просвещенного абсолютизма. Решительным сторонником концепции просвещенного абсолютизма был Феофан Прокопович; он последовательно отстаивал приоритет самодержавного монархического государства, противопоставляя его децентрализующим и деструктивным силам феодального общества, теократическим претензиям церкви. В его сочинениях «Духовный регламент», «Правда воли монаршей», «Слово о власти и чести царской», «Розыск исторический» христианская вера рассматривалась не как высшая ценность, а как инструмент для достижения блага и процветания государства, обеспечивающего «гражданский мир». Единомышленник Петра I, участник его «ученой дружины», он всецело поддерживал политику создания в России сильного государства, мощь которого основывается на развитом горнорудном, фабричном производстве, сильной армии, флоте, нуждающихся в прогрессе человеческой мысли.

Прокопович сам был большим любителем науки. Читая лекции в Киево-Могилянской академии, он увеличил объем курса натурфилософии; благодаря его инициативе студенты познакомились с работами Н. Коперника, Г. Галилея, Р. Бойля, О. фон Герике, получили сведения по механике, рекомендации по изготовлению барометров, геодезических инструментов. В петербургской академической среде его знали как «любителя физических экспериментов» (46, 207), он проводил астрономические наблюдения, пользуясь телескопом, интересовался микроскопами, научным инструментарием.

В 1721 г. был обнародован «Духовный регламент», составленный Феофаном Прокоповичем и отразивший изменившееся при Петре I положение русской церкви, подчинение ее светскому государству. В регламенте вопреки мнению непреклонных последователей православной ортодоксии объявлялось, что обучение наукам допустимо и даже желательно.

Поддержку развивающейся в России науке оказывали поэтические сатиры А. Кантемира, сторонника просвещенного абсолютизма, известного тем, что защищал он не столько идеи абсолютизма, сколько идеи просвещения. На дипломатическом поприще Кантемир содействовал расширению связей русских и зарубежных ученых. Встречаясь с выдающимися мыслителями и учеными — Вольтером, Ш. Л. Монтескьё, Б. Фонтенелем, П. Л. М. Мопертюи, у которого прослушал двухлетний курс математики,— поддерживая с ними переписку, он помогал распространению их идей в России и облегчал им знакомство с трудами, публикуемыми на его родине.

По проблемам, касающимся науки, много писал В. Н. Татищев. В его работах обсуждалась существующая в стране система образования, условия для развития науки в абсолютистском государстве, взаимоотношения науки и церкви; Татищев дал классификацию наук на основе критерия их полезности.

Социальные аспекты развития науки того времени всесторонне рассматривались в «Рассуждении о пользе наук и училищ». Выясняя влияние науки на общество, нельзя было — особенно в обстановке крепнущего абсолютизма — пройти мимо вопроса об отношениях науки и государства: в каких государствах успешнее развивается наука, нужна ли ей «вольность», или она может процветать под эгидой абсолютизма? Первая точка зрения имела своих сторонников в России, о чем свидетельствует Татищев: «Я слышу некоторые рассуждают, что вольность расширению и умножению богатств, сил и учению, а неволя искоренению наук прилична есть» (93, 122). Но Татищев — и он был, конечно, не одинок — полагает, что, несмотря на примеры, как будто подтверждающие правильность таких утверждений, не меньшее число фактов доказывает обратное. Самый убедительный среди них —Франция, «государство самовластное», в котором «любомудрием государей и прилежностью подданных отчасу науки умножаются и процветают...» (93, 122—123). И Татищев делает вывод: «Вольность не есть сущая и основательная причина наук распространению; но паче тщание и прилежность власти наибольшие того орудия суть» (93, 123).

Идеал просвещенного абсолютизма пользовался несомненной популярностью среди передовых деятелей России первых десятилетий XVIII в.

Во взаимоотношениях науки с государством оставался неясным еще один вопрос: не являются ли науки сами по себе пособниками вольности и опасностью для абсолютизма? Татищев сообщает, что «светские и люди, в гражданстве искусные, толкуют, якобы в государстве, чем народ простяе, тем покорне и к правлению способнее, а от бунтов и смятений безопаснее, и для того науки распространять за полезно не почитают» (93, 63).

В XVIII в. соотношение науки, экономики, государства, политики вырисовывалось еще недостаточно четко, и Татищев был озабочен тем, чтобы возбудить доверие к наукам, показать, что нет прямой зависимости между расцветом наук и смутами в государстве. Внося успокоение в умы, он напоминал: «Турецкий народ перед всеми в науках оскудевает, но в бунтах преизобилует» (93, 66).

В свое время для защиты Британского королевского общества, обвиняемого в том, что распространяемая им экспериментальная наука плохо влияет на нравственность и религию, нарушает общественные интересы, подрывает устои государства, в Лондоне в 1663 г. Т. Спрат опубликовал книгу «История Лондонского королевского общества», написанную им по заданию общества. Книга неоднократно переиздавалась в XVII и XVIII вв. Автор ее утверждал, что развитие наук не представляет непосредственной угрозы спокойствию в государстве: «Говорят, что экспериментальная наука делает людей заносчивыми, непокорными власти. Но покорность невежд и глупцов — это рабство животных. Истинное знание учит людей сознательному подчинению» (119, 428). В книге развеивались опасения по поводу того, что наука вносит смятение в молодые умы, что эксперименты порождают привычку к пустым, никчемным занятиям; доказывалось — опыты приучают к плодотворной деятельности, напряженному, целесообразному труду. Члены Королевского общества заявляли, что наука заслуживает признательности уже за то, что возрождает «чистоту и краткость языка, когда числу вещей соответствует и число слов», совершенствует мышление, требуя «скупого, лаконичного, естественного способа высказывания, позитивных суждений, ясного смысла, когда все вещи приводятся, насколько это возможно, к математической простоте» (119, 113).

В России с развитием науки ряды ее защитников пополнились за счет естествоиспытателей, ученых. Создатели естественнонаучных трудов нередко считали своим долгом остановиться на социальных последствиях научных открытий и подчеркнуть, что от наук «как в художествах (ремеслах.— Н. У.), так и в различных случаях человеческой жизни наибольшей пользы ожидать надлежит» (66, 369).

Самого талантливого, яркого защитника приобрели науки в лице Ломоносова. Выдающийся ученый, оставивший глубокий след в развитии ряда естественных и гуманитарных наук, он, в лучших традициях века Просвещения, относился с безграничным доверием к возможностям человеческого разума и науки как высшего проявления разумной деятельности. Убеждение в величии человеческого разума, способного проникнуть в глубины мироздания, раскрыть тайны бытия, пронизывает все его творчество; это убеждение выражено так вдохновенно, что, читая Ломоносова, нельзя остаться равнодушным и не разделить его воззрений. Он подчеркивал огромное воздействие наук на человеческое существование: «...блаженства человеческие увеличены и в высшее достоинство приведены быть могут яснейшим и подробнейшим познанием натуры, которого источник есть натуральная философия, обще называемая физика» (3, 1, 535). «Нет ни единого места в просвещенной Петром России, где бы плодов своих не могли принести науки; нет ни единого человека, который бы не мог себе ожидать от них пользы» (3, 8, 252),— внушал он соотечественникам. Ломоносов надеялся, что в России, «в пространном сем государстве высокие науки изберут себе жилище и в российском народе получат к себе любовь и усердие» (3, 1, 421).

Но следует иметь в виду, что ему было свойственно связывать надежды на лучшее будущее не только с наукой: обдумывая перспективы развития России, достижения народного благосостояния, он предусматривал планы социальных преобразований, не ограничивающихся сферой образования и науки.

[6] Ю. М. Лотман, исследовавший вопрос о знании Ломоносовым иностранных языков, пишет, что в его поле зрения находилось около тридцати языков, из них достаточно хорошо практически ему были известны: французский, английский, немецкий, итальянский, польский, венгерский, летский (латышский), еврейский, эллинский, словенский, российский. Список языков составлен самим Ломоносовым (см. 59, 460—462).

[7] Русские естествоиспытатели «не могли включиться в коллективную работу ученых за границей, так как они не имели возможности путешествовать за границу» (41, 19).