Мы подождали, пока захлопнется дверь Синей комнаты. Я плеснул Марте еще фруктовой.
— Он ведь не думает, что она делает это из любви к нему? — спросил я.
— Кто знает, — пожала плечами Марта. — Он о себе высокого мнения. — Я кивнул. — Что с тобой? — внимательно взглянула она на меня. — Ревнуешь?
— Мне нравится Никки, — признался я.
— Мне тоже. Ну и что? Питер, это бизнес. Тебе известно, что девочка зарабатывает на жизнь. Футтер для нее пустое место.
— Известно, — сказал я. — Но все же…
Она накрыла мою руку ладонью.
— Ты слишком мягкий, — заметила Марта. — Хочешь, пойдем в твою комнату и поласкаемся?
— Пожалуй, я пас, — ответил я. — Тем не менее очень признателен.
И мы остались сидеть, потягивая коньяк. Через какое-то время вернулись Никки с Футтером, мы выпили по последней, и они ушли втроем. Я остался один.
Прошелся по квартире, гася свет. Вышел на террасу. Было начало апреля, но все еще зябко. Несколько минут я расхаживал взад и вперед, потом вернулся в комнату и совершил невероятно идиотский поступок. Позвонил Дженни Толливер.
После седьмого гудка послышался сонный голос:
— Алло…
Я повесил трубку.
Лучше бы мне поласкаться с Мартой.
Глава 75
О деньгах могу сказать следующее: для всех, кроме блаженных вроде Артура Эндерса, они важны, только когда их нет. Когда они есть, деньги утрачивают собственное значение и обретают некий новый смысл.
Дают, например, как я уже говорил, возможность удовлетворить свои прихоти. Купить шелковое белье, нанять лимузин, слетать пообедать в Париж. С наличными можно капризничать. Забавляться.
Когда есть деньги, происходит что-то еще. (По крайней мере, так было со мной.) Можно поступать как заблагорассудится, нисколько не заботясь о том, что подумают другие.
Когда у меня завелись деньги, я вполне мог полить мороженое кетчупом или плюнуть в официанта. Мне было абсолютно все равно. Я пришел к выводу, что снобизм — это бегство от бедности.
А еще деньги избавляют тебя от необходимости повиноваться дуракам. Я думаю, девяносто процентов людей, зарабатывающих себе на жизнь, вынуждены выполнять команды людей, которых они не уважают. По себе знаю.
На самом деле, богатство дает свободу, и я получил ее впервые в жизни.
Я радостно принял приглашение Артура Эндерса пообедать у «Блотто». Я, конечно, любил Артура, но мне было важно поддерживать дружбу с ним, доказывая себе, что я не превратился в сноба. Я даже охотно приготовился снова есть спагетти с фрикадельками и пить это кислое красное вино.
Только позже мне пришло в голову, что я был похож на Марию-Антуанетту, изображающую пастушку.
Мы назначили обед на вечер воскресенья, когда апартаменты были закрыты для публики. «Блотто» ничуть не изменился: хозяин, официанты, бармен не забыли меня, но никто не спросил, куда я пропал.
— Ну, что с твоей пьесой? — спросил я Артура.
С обычным энтузиазмом он поведал, что самый последний вариант отдан в театрик в Гринвич-Виллидж и он ждет извещения о том, когда состоится читка. Я ничего не сказал, чтоб не рушить его надежд.
Я позволил ему поболтать, улыбаясь и кивая, когда он перечислял внесенные в пьесу исправления. Когда он умолк, наливая из треснувшего графина домашнее вино, я небрежно спросил:
— Ты видишься с Дженни?
— Господи, конечно! — заморгал он. — Я вижу ее раза два-три в неделю, а звоню почти каждый день.