1812 год. Пожар Москвы: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Покинув гостеприимного немецкого профессора, отряд баварцев вышел на ту улицу, по которой все еще двигалась кавалерия Мюрата. Проехав до моста через Москву-реку, Муральт увидел стоявших на земле возле самого моста императора и князя Невшательского (Бертье). Наполеон, держа руки за спиной, прогуливался туда и обратно. Четверо шассеров гвардии стояли на некотором расстоянии от них, образуя своего рода четырехугольник. Когда Муральт, проезжая по мосту, оказался совсем недалеко, Наполеону бросилось в глаза, что баварский офицер, которого было легко узнать по специфической каске, едет в противоположную от города сторону. Император сделал знак одному из офицеров свиты подойти, и сказал ему несколько слов. Офицер немедленно догнал Муральта и спросил, откуда и куда тот движется. Удовлетворившись ответом, офицер произнес «Хорошо» и возвратился к Наполеону.

Только к позднему вечеру Муральту удалось найти свой корпус и явиться с докладом к генералу Ф.А. Орнано. После доклада Муральт наконец-то оказался возле своих полковых товарищей, сидевших у бивачных огней. Вскоре вокруг него собрались офицеры, которые стали забрасывать его вопросами. Рассказ Муральта, прозвучавший уже в ночи, о том, что Москва пуста, а её многочисленное население бежало, «вызвал много мрачных мыслей»[131].

В то время, когда Муральт пробирался из Москвы в расположение войск вице-короля, су-лейтенант Ж. Комб, француз, служивший в 8-м конно-егерском полку, ехал в противоположную сторону: из расположения войск Богарнэ в русскую столицу. Возле северо-западных пригородов Москвы Комб и его товарищ Паскаль натолкнулись на солдат 1-й дивизии легкой кавалерии во главе с ее командиром генералом П.Ж. Брюйером. Оказалось, что Брюйер тщетно пытался найти армию вице-короля, дабы обеспечить с ней контакт частей авангарда Мюрата. Когда Комб и Паскаль все же достигли Москвы, первым человеком, которого они увидели, стала старуха, остановившая за узды коня французского су-лейтенанта. Другой рукой старуха придерживала край своего фартука, криками и жестами предлагая взять его содержимое. Комб нагнулся, запустил руку в фартук и вытащил оттуда печёную грушу. Не о таком угощении он мечтал, отправляясь, нарушив строжайший приказ, в русскую столицу! Груша с презрением была брошена назад.

Но Москва оказалась пуста… На великолепной улице с тротуарами (возможно, Тверской), по которой ехали двое французов, не было «ни единого жителя, ни света, ни малейшего шума, ни малейшего признака жизни: всюду царствовало глубокое молчание, молчание могилы…» «Мы остановили своих лошадей, — вспоминает Комб. — Нам было страшно. Великое решение, принятое неприятелем покинуть город предстало перед нашими глазами, как призрак, угрожающий и ужасный»[132].

В тот же вечер метался по центру пустого города капитан Б. Кастеллан, которому было поручено найти достойное жилье для его шефа — генерал-адъютанта императора графа Л. Нарбонна. Кастеллан стучался во многие двери, потрясал саблей, пока, наконец, в одном из домов ему не открыли. «Я оказался один среди дюжины русских, которые меня не понимали, — записал он тем вечером в дневник, который постоянно носил с собой, — они дали мне хорошего вина и ужин, и я устроился на ночлег в этом уединенном жилище. Это было не очень благоразумно, так как в квартале было много отставших русских солдат». Кастеллан спал не долго. Вскоре он «был поднят пожаром»[133].

Э.Р. Богарнэ, командир 4-го армейского корпуса, вице-король Италии. Гоавюра неизвестного автора по оригиналу Л. Сесиля. 1820-е гг.

Э.В.Э.Б. Кастеллан, адъютант генерал-адъютанта императора Наполеона Л. М.Ж.А. Нарбонна-Лара

Вечером 14-го устраивался на ночлег, рассчитывая приятно провести ночь, начальник авангарда Мюрат. Он, как известно, расположился со своим штабом в прекрасном доме Баташова[134]. После того как приказчик Баташова М. Соков показал Мюрату дом, Неаполитанский король откушал один в «красной гостиной». Ему приготовили сытный обед, к которому, по причине отсутствия белого хлеба и калачей, отобрали у дворовых детей четверть сайки. Свите короля ужин подавали «в столовой и в зале». Генералы и офицеры свиты, вначале категорически отказавшись от черного хлеба, требовали белого, потом все же были вынуждены смириться со своей тяжелой судьбой…

Постель Мюрату была устроена в спальне, дежурные генералы и офицеры расположились в диванных и гостиных, остальные устроились, как могли и где могли. Свечи в люстрах и лампах не гасили всю ночь. Уже в 9 вечера из дома Баташова стало видно, что в городе начались пожары[135].

Где к вечеру 14-го оказались другие корпуса Великой армии?

Соединения вице-короля Богарнэ двигались к Москве 14 сентября по дороге из Звенигорода. Впереди шла кавалерия Орнано, за ней — 3-й корпус кавалерийского резерва, затем — пехота 4-го армейского корпуса. Казаки беспрестанно тревожили передовые части Богарнэ, временами бросаясь в атаку. Когда корпус вице-короля поравнялся с д. Черепково, Богарнэ «поднялся на возвышенность и долго смотрел, не видать ли Москвы…» Города еще не было видно, но справа поднималось облако пыли, указывая место, где двигалась основная колонна Великой армии. Впереди, вдали, виднелось другое облако пыли — то отступала неприятельская кавалерия.

Где-то возле с. Троице-Лыково, когда солдаты Богарнэ начали сооружать переправу через Москву-реку, русские произвели несколько выстрелов из орудий. Войска Богарнэ ответили. Было около 11 часов утра. Богарнэ и его штаб поднялись на высокий пригорок. Оттуда они наконец увидели Москву с ее «тысячами колоколен с золотыми куполообразными главами» (капитан Э. Лабом). «Под лучами солнца все блистало и переливалось многими цветами. Город не был похож ни на один город Европы, навевая образы городов Персии и Индии» (Гриуа). Генералы и офицеры штаба Богарнэ не смогли сдержать радостного крика «Москва! Москва!» «Услышав долгожданный возглас, все толпой кинулись к пригорку, — вспоминал Лабом, инженер-географ в штабе 4-го армейского корпуса), — всякий старался высказать свое личное впечатление и находил все новые и новые красоты в представшей нашим глазам картине, восторгаясь все новыми и новыми чудесами». «Каждый излагал свои замечания, — вторит ему Гриуа, также оказавшийся на том пригорке, — как вдруг на равнине, над которой мы стояли, раздалось ура! Многие из наших солдат воспользовались остановкой, чтобы поискать припасов и фуража в деревнях, которые были между нами и городом. Казаки устроили засаду; они разом появились и вызвали большой переполох среди наших фуражиров». Казаков отбили, и части Богарнэ стали переправляться через Москву-реку. Кавалерия 4-го армейского корпуса разместилась у д. Хорошево. Ведеты были расставлены примерно в лье от деревни, на равнине, расстилавшейся перед Москвой. «Несмотря на плохую погоду, — записал адъютант 22-й бригады легкой кавалерии обер-лейтенант Г.Ф. Флотов в дневнике, — видимость была очень хорошей». Вскоре от Неаполитанского короля прибыл офицер, который сообщил, что Москва сдалась, и что император уже разместил в Кремле свою главную квартиру[136].

5-й армейский корпус Понятовского, двигавшийся южнее главной колонны Великой армии, подошел 14-го сентября к юго-западным окраинам русской столицы. Он оказался примерно в лье от Калужской заставы[137].

Рядом с войсками Богарнэ расположился 1-й резервный кавалерийский корпус. Еще в середине дня ему было приказано отклониться от основной колонны и обогнуть пригороды Москвы с северо-запада. Он разместился на равнинной местности рядом с дорогой на Петербург[138].

1-й (1, 3, 4 и 5-я дивизии) и 3-й армейские корпуса устроились в поле по обе стороны от большого тракта. «В 5 часов, — писал командир 18-го линейного полка П. Пельпор, — мы разбили бивак слева от большой дороги из Смоленска в Москву, возле Поклонной горы (mont de Salut)». Хотя солдатам в середине дня было приказано одеть «большую форму», она им так и не понадобилась. «В эту первую ночь никто не покидал лагеря», — вспоминал Пельпор[139].

Пехота Старой гвардии разместилась в Дорогомиловской ямской слободе, «…император расположился в доме в предместье, — записал в свой дневник капитан Л.Ф. Фантэн дез Одоард, командир роты из 2-го полка пеших гренадеров гвардии, — и гвардия разбила свои биваки в близлежащих садах. Это ложе не походило на то, о котором я мечтал в течение всего дня»[140]. Еще менее повезло солдатам дивизии Делаборда из Молодой гвардии. «Наша дивизия провела ночь на открытом воздухе, — пишет П.Ш.А. Бургоэнь, су-лейтенант 5-го полка вольтижеров гвардии, — потому что ей было запрещено, в первый момент, размещаться в домах из- за боязни, что часть наших покинувших строй солдат учинит беспорядки и пожары…» Однако солдаты Делаборда, несмотря на запрет, проникли во все постройки, которые были расположены поблизости; они достали доски, мебель, ковры, и стащили их в свой импровизированный лагерь. В наш лагерь также были присланы из штаба большие еловые ящики; они были пусты, и, как нам сказали, хранились на большой фабрике мыла. Наши солдаты, как обычно, составили груду этих четырехугольных ящиков без крышек в виде четырех каменных стен; открытая сторона этих ящиков была повернута вовнутрь, образуя своего рода шалаш, хотя и без крыши, который мы сконструировали за 10 минут. Этот “шкаф”, похожий на магазин пряностей, был затем заполнен самими солдатами, припасами и провизией разного рода, которую они притащили из ближайших домов. Это изобилие подвигло нас строить расчеты, во многом обманчивые, на предмет тех ресурсов, которые армия сможет получить завтра; но наши иллюзии испарились; огонь все уничтожил…»[141]

Там же, у западных московских пригородов, устроила бивак основная масса гвардейской кавалерии. Только бригада П.Д. Кольбера находилась в тот день вдалеке от Москвы — в дальней экспедиции к юго-западу от города[142].

Часть гвардейской артиллерии 14 сентября была введена в город, вероятно, для поддержки дивизии Роге. «14 сентября в 6 вечера моя батарея была первой, которая отправилась в Москву», — пишет капитан А.О.Ф. Пьон де Лош, командир 3-й роты пешего артиллерийского полка Старой гвардии, которая входила в резервную артиллерию Молодой гвардии[143]. Пьон де Лош дошел с орудиями до «общественной площади», которая была заполнена войсками Роге и, не имея возможности расположить там орудия, встал на площади севернее, «по дороге от Кремля до Петровского замка» (полагаем, что по Тверской улице рядом с домом генерал-губернатора). С одной стороны он видел «променад», с другой — «женский монастырь» (полагаем, что это был Страстной монастырь). Эту площадь французы позже назовут «площадью повешенных»[144]. Пьон де Лош расположил свой орудийный парк в форме каре, орудия поставил на углах, людей и лошадей разместил в центре. Затем отправил своих лейтенантов с несколькими канонирами по окрестным улицам в поисках припасов. Всюду, по его словам, уже царил грабеж и «без сомнения то же самое происходило в остальном городе». «Опасаясь сюрпризов, капитан приказал половине канониров не отлучаться от парка, а остальным тот час же возвращаться, если услышат выстрел»[145].

По всей видимости, майор Ж.Ф. Булар, который командовал артиллерией, приданной 2-й бригаде 3-й гвардейской пехотной дивизии, расположил свои 16 орудий также в Москве — «в западной части города», «на площади возле моста через р. Москву»[146] (думаем, что у Дорогомиловского моста). Полагаем, что в город были введены и некоторые другие подразделения гвардейской артиллерии.

В отличие от Мюрата, который, по-видимому, был совершенно доволен заканчивавшимся днем и в спокойствии отошел ко сну, несколько высших чинов Великой армии были отягчены многочисленными хлопотами. Весь вечер и ночь не покидал седла назначенный комендантом города Дюронель, тщетно пытаясь со своими жандармами навести порядок хотя бы в центре Москвы. Размещал свои войска, отправлял офицеров в разные части города и принимал рапорты Мортье, расположившийся рядом с домом Ростопчина на Лубянке. Деятельно объезжали различные казенные учреждения Москвы Дарю и главный интендант Великой армии М. Дюма.

Что же Наполеон? «Император оставался у моста, — писал Коленкур, — до самой ночи. Его главная квартира была устроена в грязном кабаке (un mauvais cabaret), деревянном строении у въезда в предместье»[147].

Наполеон не спешил спать. Он продолжал получать многочисленные рапорты и размышлять о перспективах заключения мира. Несмотря на сильное потрясение, которое он испытал, узнав об эвакуации из Москвы русских властей, казенных учреждений и почти всех жителей, император не терял надежды на благоприятный для него исход событий, «…нынешнее состояние русской армии, — писал Коленкур, — упадок ее духа, недовольство казаков, впечатление, которое произведет в Петербурге новость о занятии второй русской столицы, все эти события… должны были, как говорил император, повлечь за собою предложение мира»[148]. «К 11 часам вечера стало известно, что горят Торговые ряды (le Bazar)»[149]. Начинался большой московский пожар.

Медаль «Вступление в Москву. 14 сентября 1812 г.». Мастер Б. Андрие. Париж, 1812 г.

Глава 2. Русские поджигатели и их русские жертвы

2.1 Ф.В.Ростопчин и «дело Верещагина»

Около 10 часов утра 2 сентября[150] 1812 года, в день вступления неприятеля в Москву, возле дворца московского главнокомандующего Ф.В. Ростопчина на Лубянке (ныне ул. Б. Лубянка, 14) разыгралась кровавая трагедия. Ростопчин бросил на растерзание толпе московского простонародья обвиненного в измене Отечеству купеческого сына Михаила Верещагина. Событие это вызывало интерес многих историков, писателей и общественных деятелей. О нем говорили уже тогда, в 1812 г.[151], позже писали историки XIX в. Н.Ф. Дубровин, П.В. Шереметевский, А.Н. Попов и др.[152] Сцену расправы над Верещагиным описал великий русский писатель Л.Н. Толстой в романе «Война и мир». В начале XX в. к теме смерти Верещагина обращались либеральные историки С.П. Мельгунов и А.А. Кизеветтер[153], художники А.Д. Кившенко и К.В. Лебедев… Правда, в советское время это событие обычно удостаивалось только скромного упоминания, возможно в силу того что смерть какого-то купеческого сына, да еще и «не патриота» (!), не могла идти в сравнение с теми жертвами, которые понес народ, охваченный пламенным патриотизмом в борьбе с иноземными захватчиками. Однако к концу XX и началу XXI вв. о смерти Верещагина заговорили вновь. На этот раз инициатива исходила от кругов «охранительно-патриотических». О.Н. Любченко и М.В. Горностаев[154], обратившиеся к личности и деятельности Ростопчина, жизнь которого являлась, по их мнению, великим примером мудрости гражданственного служения Отечеству, не только пытаются снять со своего кумира обвинения историков-либералов в преступлении, но и придать этому событию даже некий героический ореол. В своем повествовании мы не собираемся никого обвинять или оправдывать, не хотим также вступать в полемику с нашими предшественниками (исключение составляют только те сюжеты, где речь идет о подлинности или убедительности самих фактов). Наша задача нам видится в другом: попытаться понять, как эта жертва оказалась связана с тем эпохальным событием, которое принято называть Великим московским пожаром 1812 года.

18 июня 1812 г., во вторник, в восьмом часу вечера из кофейни, что находилась недалеко от Гостиного двора, в доме Плотникова, и которую содержал турок с русским именем Федор Андреев, вышли трое молодых людей: 22-летний купеческий сын Михайло Верещагин, 32-летний отставной чиновник Петр Мешков и некто Андрей Власов, можайский мещанин, не сыгравший в последующей истории какой-либо заметной роли. Все трое были одеты вполне пристойно — в сюртуках фрачного покроя, в круглых шляпах, держались уверенно и свободно.

[131] Muralt A. Op. cit. S. 71–72.

[132] Французы в России. Т. 1. С. 189. Комбу и Паскалю все же удастся тем вечером напиться пьяными вместе с артиллеристами майора Л.С. Шопена из 1-го корпуса кавалерийского резерва, разбив подвалы с бочками великолепного французского («Шато-Марго», «Медок», «Сотерн»), испанского и «фронтиньянского» вина. За этим «весельем» будут наблюдать несколько зловещих личностей, одетых в овчинные полушубки и широкополые шляпы. Они будут молча стоять у стен, скрестив на груди руки.

[133] Castellane E.V.E.B. Op. cit. P. 154. В тот вечер Кастеллан сделал последнюю запись в первой из двух тетрадей своего дневника 1812 г. Вот она: «В понедельник, 7-го, мы выиграли баталию при Москве-реке; в понедельник, 14-го, мы вступили в Москву. Наша радость от вступления в столицу безмерна».

[134] Приказчик М. Соков так описал внешний вид Мюрата в тот вечер: «Росту высокого, стройный, волосы светло-русые, локонами до плеч, четверти на 2 разложенные, в зеленой коротенькой матеревой тунике; брусничные панталоны, синие чулки и коротенькие сапожки со шпорами; шляпа трехугольная с плюмажем, и тоненькое, белое в три четверти вышиною перо… Тих и глаза ласковые» (Письмо приказчика М. Сокова. Ст. 0218).

[135] Письмо приказчика М. Сокова. Ст. 0218–0219.

[136] Labaume Е. Op. cit. Р. 193–195; Griois L. Op. cit. Р. 48–50; Journal des operations de la division Preysing par le lieutenant de Flotow // Fabry G. Op. cit. T.3. Annexe. P. 199–200.

[137] Fain A.J.F. Op. cit. T. 2. P. 53–54; Chambray G. Op. cit. P. 115. Полагаем, что части Понятовского в тот день еще не смогли достигнуть Коломенской дороги (См.: Наполеон — Бертье. 15 сентября 1812 г. // Napoleon I. Correspondance. № 19207. P. 218).

[138] Тирион де Мец. Воспоминания офицера французского кирасирского № 2 полка о кампании 1812 года // Рейтар. № 3 (3/2003). С. 107–112.

[139] Pelleport P. Op. cit. Р. 32. См. также: Fain A.J.F. Op. cit. P. 53–54; Bonnet. Op. cit. // Carnet de la Sabretache. 1912. P. 101; Fezensac R.A.P.J. Op. cit. P. 52; etc.

[140] Fantin des Odoards L.F. Op. cit. P. 332.

[141] Bourgoing P. Op. cit. P. 111–112. Гвардейский офицер Льюйте (Lyautey) вспоминал, что «наши две роты были частью той гвардии, которая не прошла слишком далеко, и мы разместились на биваке слева от дороги, в леску, или, лучше сказать, у кромки леса, который покрывал скат холма». «Кантиньери, которые побывали в городе (не более, чем на полчаса), рассказывали нам о всех сортах сладостей, которых мы были лишены на биваке». Всю ночь, как вспоминал офицер, «лил сильный дождь» (Цит. по: Griinwald С. Op. cit. Р. 188).

[142] Dumonceau.?

[143] Pion des Loches A.A. Op. cit. P. 125. Пион де Лош несколько раз отмечал, что в те дни он состоял под началом майора Булара, который, как известно, командовал артиллерией при 2-й бригаде 3-й гвардейской пехотной дивизии (Старая гвардия).

[144] Pion des Loches A.A. Op. cit. Р. 125–126. Бургонь также упоминает «площадь повешенных», но, видимо, это была другая площадь, где также вешали «поджигателей».

[145] Pion des Loches A.A. Op. cit. Р. 126.

[146] Austin Р.В. Op. cit. Р. 27.

[147] Caulaincourt A.A.L. Op. cit. Т. 2. P. 8. В «Дорожном дневнике» Коленкур сделал запись: «Lage dans une petite maison de bois a l’entree». Это вполне подтверждается и другими свидетельствами (Fain A.J.F. Op. cit. P. 53–54; Bausset L.F.J. Op. cit. P. 115; Soltyk R. Op. cit. P. 271; etc). Издатель русского варианта воспоминаний д’Изарна сделал следующее примечание: «Дом, где остановился Наполеон, виден еще и теперь в ¼ версты от заставы шагов 1000 (не слишком ли много? — В.З.) от Смоленской дороги» (Изарн Ф. д’ Указ. соч. Ст. 1409. Примеч. «6»). В Дорогомиловской ямской слободе, где остановился Наполеон, по словам Михайловского-Данилевского, не оставалось никаких жителей, кроме 4-х дворников.

[148] Caulaincourt A.A.L. Op. cit. Т. 2. P. 7–8.

[149] Ibid. P. 8.

[150]  Все даты этого раздела даны по старому стилю.

[151] Surugue A. Mil huit cent douze. P. 22; Histoire de la destruction de Moscou. P. 64–65.

[152] Дубровин Н.Ф. Москва и граф Ростопчин в 1812 году: Материалы для истории 1812 года // Военный сборник. 1863. № 7. С. 99–155; № 8. С. 419–471; Шереметевский П.В., Дело о Верещагине и Мешкове // Чтения в обществе истории и древностей российских при Московском университете (далее — 40- ИДР). Кн. 4. 1866. С. 231–247; Попов А.Н. Москва в 1812 году // РА. 1875. Nq 7. С. 282–289; Он же. Дело о Верещагине // Братская помощь пострадавшим семействам Боснии и Герцеговины. СПб., 1876. С. 433–469, и др.

[153] Мельгунов С.П. Ростопчин — московский главнокомандующий // Отечественная война и русское общество. М., 1912. Т. 4. С. 34–82; Кизеветтер А.А. Исторические отклики. М., 1915 (далее цит. по изд-ию: Кизеветтер А.А. Исторические силуэты. Ростов-на-Дону, 1997).

[154] Любченко О.Н. Граф Ростопчин. М., 2000; Горностаев М.В. Генерал-губернатор Ф.В. Ростопчин: страницы истории 1812 года. М., 2003.