1812 год. Пожар Москвы: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Кто же из участников тех событий действительно мог видеть Наполеона на Поклонной горе? Деннье? Деннье этот факт вообще не упоминает![36]А.Ж.Ф. Фэн, секретарь-архивист Наполеона? Фэн дает описание того, как Наполеон рассматривал карту Москвы, внимая комментариям Лелорнь д’Идевиля. Но этот эпизод, судя по тексту, происходил уже у Дорогомиловской заставы[37]. А.О.Л. Коленкур, обер-шталмейстер императора? По Коленкуру, Наполеон уже с 10-ти утра (?!) находился на «Воробьевых горах». Там он предписывает Мюрату как можно скорее прислать депутацию от властей «к воротам, к которым он (т. е. император — В.З.) направился». Назначил ли император именно тогда, находясь на «Воробьевых горах», А.Ж.О.А. Дюронеля, своего генерал- адъютанта, комендантом Москвы, дав ему соответствующие предписания, из текста совершенно не следует. В целом, описание этого эпизода в мемуарах Коленкура выглядит более чем противоречивым и даже не соотносится с записями в его же собственном «Дорожном дневнике»[38].

Таким образом, остаются только два свидетельства, которые условно можно признать заслуживающими внимания: это строки из книги-оправдания Ф.И. Корбелецкого, русского чиновника, оказавшегося во французском плену, написанной в 1813 г., и работы Ф.П. Сегюра, в 1812 г. главного квартирьера Главной квартиры императора, изданной в 1824 г. Именно эти две книги стали основой для последующих описаний этого момента, как в исторической литературе, так и в воспоминаниях[39]. Обратимся же к ним.

Оба автора единодушны в том, что Наполеон появился на Поклонной горе в два или в самом начале третьего часа, когда авангард уже спустился с горы вниз и построился там в боевом порядке. Император, въехав на холм, с которого открывался завораживающий вид на Москву, казалось, поддался общему восторгу. «Вот, наконец, этот знаменитый город! (La voi la done enfin cette fameuse ville!)» — воскликнул он. Но здесь же, как будто пытаясь погасить свой восторг, произнес: «Давно пора! (Il etai temps!)». Наполеон и несколько сопровождавших его генералов сошли с коней. Императору была подана карта, изучая которую он стал отдавать приказы на передвижение войск. Внезапно справа, со стороны Воробьевых гор из-за леса показались крупные отряды кавалерии. Конные егеря, составлявшие конвой, первыми закричали: «Казаки! Казаки!» Генералитет в напряжении начал вглядываться в двигавшуюся кавалерию. Наполеон, взяв в руки подзорную трубу, быстро убедился, что это были его драгуны, и возвратился к отдаче приказов.

Перед Москвою. Ожидание депутации бояр Наполеон на Поклонной горе. Худ. В. В. Верещагин 1891–1892 гг.

Данная работа В. В. Верещагина является, по нашему мнению, единственной в серии, посвященной походу Наполеона в Россию, в которой художник смог исторически достоверно воспроизвести событие эпохи 1812 г.

Примерно через полчаса своего пребывания на Поклонной горе Наполеон приказал произвести сигнальный выстрел из пушки, по которому авангард и часть основных сил с невероятной быстротой устремились вперед и минут через 15 (Корбелецкий говорит о 12 минутах! Какая точность?!) оказались возле Дорогомиловской заставы[40]. При кликах «Да здравствует император!» Наполеон сошел с коня и расположился с левой стороны от заставы, возле Камер-коллежского вала[41]. Император, по словам Корбелецкого, «в спокойном расположении духа», начинал расхаживать взад и вперед, ожидая депутации от властей и выноса городских ключей[42].

Через несколько минут, прямо на дёрне, была раскинута большая карта Москвы, которую Наполеон начал внимательно изучать, забрасывая при этом вопросами своего секретаря-переводчика Лелорнь д’Идевиля, хорошо знавшего русскую столицу[43]. Согласно Фэну, император обратил внимание на огромное здание Воспитательного дома. Узнав от Лелорня, что это за учреждение, и что оно находится под особым попечением вдовствующей императрицы, он приказал тотчас же расположить там охрану[44].

Коленкуру было приказано написать архиканцлеру Ж.Ж. Камбасересу в Париж и министру иностранных дел Ю.Б. Маре, герцогу Бассано в Вильно о вступлении в Москву. Наполеон особо указал на то, чтобы письма были обязательно помечены Москвой[45].

Время шло. Однако, несмотря на приказ, отданный непосредственно Мюрату, и многократно затем подтвержденный при посылке в город все новых и новых офицеров, депутации московских властей не появлялось. Нетерпение императора стало нарастать[46]. Наполеон успокаивает себя тем, что русские, может быть, просто не знают, как принято сдавать города. «Ведь здесь все ново: они для нас, а мы для них!» — так, как мы думаем, в целом точно передал Сегюр размышления императора в те минуты[47].

Дивизионный генерал А.О.Л. Коленкур, обер-шталмейстер императора Наполеона. Литография Бельяра. Середина XIX в.

Между тем прибывающие из Москвы офицеры приносят сообщения о том, что город пуст. Тогда император, обратившись к П.А.Н.Б. Дарю, министру-государственному секретарю, говорит ему: «Москва пуста! Что за невероятное известие! Надо туда проникнуть. Идите и приведите ко мне бояр (les boyards)»[48]. Вероятно чуть позже[49] Наполеон обращается к генерал-адъютанту Дюронелю, которого он назначил военным комендантом Москвы, и приказывает ему: «Поезжайте в город; установите службу (reglez le service) и составьте депутацию, которая принесет мне ключи». Здесь же, обратившись к Деннье, Наполеон говорит: «Вы, Деннье, поезжайте выяснить ситуацию, сообщите сведения о ресурсах и представьте мне отчет». Дюронель и Деннье тотчас же выезжают в город, достигают моста через Москву-реку и, миновав его, видят группу московских иностранцев примерно человек в 20[50]. Эти люди, «гонимые страхом», спешили, как пишет Деннье, «прибегнуть к защите под нашими знаменами». По их словам, губернатор Москвы принял все меры к тому, чтобы население покинуло город и что теперь «Москва не более чем пустыня»[51].

Эта депутация была приведена к императору. Наполеон, сразу поняв, кто перед ним, тем не менее, пожелал поговорить с одним из пришедших. Вызвался некто Ламур (Lamour), француз, оставшийся в Москве в качестве временно управляющего типографией Н.С. Всеволожского вместо высланного Ростопчиным Августа (Огюста) Семена[52]. Ламур, горячий поклонник Наполеона, был чрезвычайно рад чести говорить с императором. Но ему удалось произнести только несколько фраз, а именно сообщить о том, что москвичи, которыми «овладел панический страх при вести о торжественном приближении вашего величества», очистили город в несколько дней, в то время как Ростопчин «решился уехать только 31-го августа…» Здесь Наполеон прервал Ламура восклицанием: «Прежде сражения! Что за сказки!» Затем, повернувшись спиной к типографщику, явственно произнес «Дурак»[53].

Этот диалог оказался чрезвычайно примечательным: Наполеон не только не был в состоянии понять поведение русских жителей Москвы, но и московских французов. Дело в том, что Ламур, уже долго живший в Москве, привык к юлианскому календарю, в то время как Наполеон, возможно и слышавший о разнице между западноевропейским и русским календарями, не считал нужным принимать это во внимание![54]

Известие о полном оставлении Москвы ее жителями, что вновь и вновь подтверждалось прибывающими из города офицерами и москвичами-иностранцами, чрезвычайно взволновало Наполеона. «Я никогда не видел, — вспоминал Коленкур, — чтобы он находился под таким сильным впечатлением. Он был очень озабочен и проявлял нетерпение после двухчасового ожидания у заставы; а новые донесения навели его, очевидно, на весьма серьезные размышления, так как его лицо, обычно столь бесстрастное, на сей раз ярко отражало его разочарование»[55]. Другой очевидец, Корбелецкий, писал о Наполеоне, как «ровные и спокойные шаги его вдруг становятся скоры и беспорядочны. Он оглядывается в разные стороны, оправляет платье, останавливается, вздрагивает, недоумевает, берет себя за нос, снимает с руки перчатку и опять надевает, вынимает из кармана платок, мнет его в руках и как бы ошибкою кладет в другой карман, потом снова вынимает и снова кладет, опять снимает перчатку и торопливо надевает ее, и это повторяется несколько раз»[56].

Полагаем, что, еще находясь у Дорогомиловской заставы, Наполеон, который опасался грабежей в городе со стороны солдат Великой армии, приказал, чтобы две бригады легкой кавалерии растянули посты вдоль западных окраин города и предотвратили проникновение в него жаждавших поживиться солдат. Что же касается войск Богарнэ и Понятовского, то им было приказано остановиться в лье от города[57]. С теми же целями сохранения в городе порядка император приказал войскам маршала А.Э.К.Ж. Мортье, командующего Молодой гвардией, двигавшимся сразу за авангардом Мюрата, занять Кремль и предотвратить его разграбление[58]. 14-го были произведены Наполеоном и важные назначения: Мортье был назначен губернатором Московской провинции, Дюронель — комендантом города, а Ж.Б.Б. Аессепс, бывший поверенный в делах в Петербурге, — интендантом провинции[59]. Была подготовлена и прокламация к жителям русской столицы, в которой предлагалось: 1. Представить коменданту города Дюро нелю рапорты «о всех русских, находящихся у них, как о раненых, так и здоровых». 2. Представить в течение суток рапорты «о всех вещах, принадлежащих казне». 3. Объявить о наличии «мучных, ржаных и питейных запасах». 4. Объявить о наличии и представить «коменданту всё оружие». В заключение провозглашалось, что «спокойные жители Москвы не должны сомневаться в сохранности их имущества»[60].

Дорогомиловская застава в Москве. 1754 г.

К 14 сентября относится и ряд приказов, отданных Наполеоном в отношении задержанных и плененных русских солдат, в тот день основному источнику беспорядков и мародерства в Москве. Их предписывалось передавать войскам Даву[61]. Это было тем более важно, что Дюронель беспрестанно сообщал из Москвы о том, что все дома полны отставших русских солдат, и что император не должен пока въезжать в город. Дюронель настаивал на необходимости введения в город дополнительных сил с тем, чтобы эффективно организовать патрулирование. В ответ на эти просьбы император предложил коменданту обратиться к Мортье[62].

Наконец, около 5 вечера Наполеон сел на лошадь и в сопровождении Даву, находившегося недалеко от заставы, объехал деревню, которая раскинулась перед городом (le village qui est pres de la ville). Возвратившись к заставе, император в 5 часов вечера въехал в предместье. Он проехал до полуразрушенного моста через Москву-реку, перешел ее вброд, доехал до конца улицы, затем вернулся к мосту. Здесь император оставался до наступления ночи. Он торопил с починкой моста, продолжал получать сообщения о положении дел в городе и о движениях своей и русской армии[63].

Что же происходило в эти часы в самом городе?

Двигаясь от Поклонной горы дальше, цепь французского авангарда шла уже теперь по пятам за русскими казаками. Время от времени, русские и французы смешивались между собой, при этом не только не проявляя вражды друг к другу, но и всячески демонстрируя приязнь и уважение.

Возле Дорогомиловской заставы к французской цепи подъехал штабс-ротмистр Акинфов. Он вновь хотел видеть Мюрата, чтобы передать ему новое предложение Милорадовича[64]. Мюрат принял Акинфова, как утверждал последний, «очень ласково» и «беспрекословно согласился» на новое предложение продлить перемирие до 7 часов следующего утра, но потребовал, чтобы всё, не принадлежавшее армии, было оставлено в Москве. Озабоченный тем, чтобы в Москве не было беспорядков и жители не покинули город, Неаполитанский король осведомился, сообщил ли Акинфов московским жителям, как он того требовал часа 2 назад, что они будут в совершенной безопасности. Офицер, хотя и не имевший возможности с кем-либо говорить об этом в Москве, уверил, что это поручение было исполнено.

Головные части авангарда Мюрата вступили в Дорогомиловское предместье в два — начале третьего часа пополудни[65]. Впереди шла кавалерия 2-го кавалерийского корпуса под командованием Себастьяни. Раньше всех в город вступил 10-й польский гусарский полк, за которым шёл прусский 1-й сводный уланский полк, затем вюртембергский 3-й конно-егерский полк, после — четыре французских гусарских и егерских полка 2-й дивизии лёгкой кавалерии. Вместе с кавалерией двигалась конная артиллерия[66]. За ними шла тяжелая кавалерия 2-го кавалерийского корпуса (2-я и 4-я дивизии тяжелой кавалерии), затем — 4-й кавалерийский корпус[67]. В составе авангарда была пехотная дивизия генерала М.М. Клапареда (Легион Вислы), приписанная к Молодой гвардии, и 2-я пехотная дивизия под командованием генерала Ф.М. Дюфура из 1-го армейского корпуса.

Вступление французской армии в Москву 14 сентября 1812 г. (фрагмент). Гоавюра Бовине по оригиналу Куше-сына. 1-я четверть XIX в.

Кавалеристам был отдан строжайший приказ не слезать с коней и не выезжать из строя[68]. Хирург Г. Роос, который ехал со своим вюртембергским 3-м конноегерским полком сразу вслед за передовым 10-м польским гусарским, вспоминал: «Пока мы ехали по улице до реки Москвы, не было видно ни одной обывательской души. Мост был разобран, мы поехали вброд; пушки ушли в воду до оси, а лошади — до колен»[69]. О том же пишет и Солтык, оказавшийся в составе авангарда. Он видел прямо впереди французского авангарда казаков, «которые служили своего рода гидами»; «они двигались медленно, без опаски, и, переходя через реку, напоили своих лошадей в реке; Неаполитанский король сделал то же самое, как и его свита»[70].

Миновав переправу, русские и французы, офицеры и солдаты, снова перемешались. Неаполитанский король оказался среди русских, он остановился и возвысил голос:

— Есть ли офицер, который говорит по-французски?

[36] См.: Denniee P.P. Op. cit. P. 85–88.

[37] Fain A.J.F. Op. cit. P. 53.

[38] Caulaincourt A.A.L. Op. cit. T. 1. P. 440–441; «Дорожный дневник». Т. 2. P. 7. Note 1.

[39] Segur Ph.P. Op. cit. P. 169–173; Корбелецкий Ф.И. Указ. соч. С. 24–25.

[40] Полагаем, что, находясь на Поклонной горе, император соразмерял действия центральной группировки с движением колонн Богарнэ и Понятовского, которые подходили к Москве с северо-запада и юго-запада соответственно. Утверждения Сегюра о том, что беспокойство императора возрастало из-за долгого отсутствия депутации москвичей и известий «нескольких офицеров», проникших в город и возвестивших, что Москва пуста, кажутся несколько опережающими ход событий.

[41] Коленкур, заносивший в свой походный журнал сведения о передвижениях императора, зафиксировал его прибытие к «воротам Москвы» в половине четвертого (Дорожный дневник Коленкура// Caulaincourt A.A.L. Op. cit. Т. 2. P. 7. Note 1). Расхождение данных «дневника» Коленкура со свидетельствами Корбелецкого небольшое — примерно 30 минут. Бургонь, прибывший со своим полком к заставе, как он говорит, в половине четвертого, увидел, что император был там (Bourgogne A.J.B.F. Op. cit. P. 12). По А. Шуерману, пытавшемуся «усреднить» сведения, Наполеон прибыл к воротам Москвы около 3-х часов (Schuerman A. Op. cit. Р. 308).

[42] Корбелецкий Ф.И. Указ. соч. С. 25.

[43] Fain A.J.F. Op. cit. Т. 2. P. 53; Soltyk R. Op. cit. P. 269–270.

[44] Между тем, согласно записке И.А. Тутолмина, именно он, главный надзиратель Воспитательного дома, стал тем лицом, которое вечером 14-го выпросило у военного коменданта Дюронеля 12 жандармов и 1 офицера для охраны здания.

[45] Caulaincourt A.A.L. Op. cit. Т. 2. P. 3.

[46] Ibid. Т. 1. P. 441; Denniee P.P. Op. cit. P. 88. д’Изарн поведал о том, что «один польский генерал (быть может, М. Сокольницкий? — В.З.)» был послан «вызвать депутацию». Он «встретился с Виллерсом, и тот водил его в губернское правление, в Думу, в полицию, к генерал-губернатору, словом всюду, где была малейшая надежда встретить какой-нибудь остаток чиновников. Эта-то прискорбная встреча доставила Виллерсу место полициймейстера. После многих бесполезных поисков польский генерал воротился к Бонапарте, чтоб донести ему, что в Москве не осталось никого из властей, и что город был покинут всеми, исключая некоторых оставшихся там иностранцев» (Изарн Ф. д\ Указ. соч. Ст. 1409–1410).

[47] Segur Ph.P. Op. cit. P. 173.

[48] Ibidem.

[49] По словам Деннье, это произошло примерно через час после прибытия Наполеона к Дорогомиловской заставе (Denniee P.P. Op. cit. P. 88–89), т. е. где-то в половине пятого.

[50] Согласно Шамбрэ, эту депутацию первым увидел Мюрат (Chambray G. Op. cit. P. 117). Это мнение кажется справедливым. Среди прочих в составе депутации были книгопродавцы Рис и Сессе (Сосэ), лектор Московского университета Виллерс, назначенный позже обер-полицмейстером Москвы, и типографщик Ламур, о котором речь пойдет ниже. Был там и некий француз, «директор кабинета естественной истории Москвы». Об этом «директоре» пишет Р. Солтык (Soltyk R. Op. cit. P. 270). О Рисе и Сессе поведал Домерг со слов либо своей жены, либо других иностранцев, оставшихся в Москве (Domergues А. Ор. cit. Т. 2. Р. 42–43). При этом Домерг отнес встречу Наполеона с этой депутацией на 15 сентября. О присутствии в делегации Виллерса известно из следственного дела.

[51] Denniee P.P. Op. cit. P. 88–89.

[52] По другим сведениям, временно управляющим был г. Гюе. Типография Всеволожского (типография Императорской Академии наук) была основана в 1809 г. Ее хозяин, Всеволожский, покидая Москву задолго до вступления французов, должен был оставить ее управляющему Огюсту Семену, но Семен был выслан Ростопчиным из города. Управление типографией было возложено на француза Гюе (Huet), фактора типографии. В начале оккупации Москвы в здании типографии поселился бригадный генерал Ш. Лельевр де ла Гранж, командир 3-й бригады 5-й дивизии тяжелой кавалерии из 1-го кавалерийского корпуса. Он повесил новую вывеску: «Императорская типография Великой армии». В ней печатались приказы, прокламации и бюллетени Великой армии. Рабочим было прибавлено жалованье и расчет с ними производился каждый вечер. Помимо типографии Всеволожского французы использовали маленькую походную типографию г. Левро, находившуюся в подчинении у Дарю (Изарн Ф. д\ Указ. соч. Примеч. 9. Ст. 1456–1457).

[53] Корбелецкий Ф.И. Указ. соч. С. 26. О прибытии этой делегации и о факте разговора с ней Наполеона пишут многие — Гурго (Gourgaud G. Op. cit. Р. 277), Деннье (Denniee P.P. Op. cit. P. 88–89), Солтык (Soltyk R. Op. cit. P. 269–270), Шамбрэ (Chambray G. Op. cit. P. 117) и др.

[54] Сегюр сообщает о том, что некий французский офицер, отправившийся в город, пригнал к императору 5 или 6 бродяг. Но с первых же слов этих людей Наполеон убедился, что перед ним несчастные поденщики (joumaliers) и воскликнул: «Ага! Русские еще не сознают, какое впечатление должно произвести на них взятие их столицы!» (Segur Ph.P. Op. cit. Р. 174). Интересно, что некоторые чины Великой армии действительно были убеждены в том, будто ключи от города Наполеону были все же принесены (См., например: Кудер (Coudere) — жене. Москва, 27 сентября 1812 г. // Lettres… Р. 52).

[55] Caulaincourt A.A.L. Op. cit. Т. 2. Р. 5.

[56] Корбелецкий Ф.И. Указ. соч. С. 27–28.Коленкур с своих мемуарах утверждает, что от времени прибытия к Дорогомиловской заставе и до въезда в город Наполеон «объездил по разным направлениям холмы, которые господствуют над Москвой с запада» (Caulaincourt A.A.L. Ор. cit. Т. 2. Р. 3). Трудно совершенно исключить такую возможность. Тем не менее, она все же маловероятна. Во-первых, это обстоятельство никем больше не зафиксировано. Во-вторых, факт объезда Наполеоном «холмов» не прослеживается и в «Дорожном дневнике» самого обер-шталмейстера. В памяти Коленкура, работавшего над мемуарами много позже событий, смешались обстоятельства утра 14-го и событий между половиной 4-го и 5-ю вечера.

[57] Chambray G. Op. cit. Р. 115. Все мемуаристы свидетельствуют о том, что чуть ли не любой офицер или солдат, желавший, несмотря на все запреты, вечером 14-го или в ночь на 15-е побывать в русской столице, смог это сделать.

[58] Ibidem..

[59] В отношении назначения Лессепса именно 14-го сентября у нас имеются серьезные сомнения.

[60] Текст прокламации на французском языке без подписи и датировки был вначале опубликован Шамбрэ (Chambray G. Op. cit. Р. 114–115; Note “а”), а затем на русском языке Михайловским-Данилевским (Михайловский-Данилевский А.И. Указ. соч. СПб., 1840. Ч. 2. С. 287). В тексте, хранящемся в ОПИ ГИМ (Ф. 160. Ед. хр. 199. Л. 91. Копия с копии), он датирован 14 сентября и подписан Бертье («По указу Его императорского и королевского величества подписал кн. Невшательский Александр»), См. также: Дубровин Н.Ф. Отечественная война. С. 118–119.

[61] Caulaincourt A.A.L. Op. cit. Т. 2. Р. 3–4. Среди опубликованных письменных приказов Наполеона к 14-му числу относится только один! В нем император предлагает Бертье написать дивизионному генералу Д. Сен-Жермену, который командовал 1-м корпусом резервной кавалерии вместо раненого Э.М.А. Нансути, о том, что «артиллерийский парк русских находится в квартале, называемом Земляной город, рядом с небольшим озером перед Петербургской дорогой», и что туда необходимо отправить сильную партию. Эта партия не должна вступать в город, но «должна выделить подразделения, которые будут заняты подбиранием русских, находящихся в большом числе по обе стороны (вероятно, Петербургской дороги. — В.З.)» (Наполеон — Бертье. Москва, 14 сентября 1812 г. // Napoleon I. Correspondance. Nb 19205. P. 217–218).

[62] Caulaincourt A.A.L. Op. cit. T. 2. P. 4–5.

[63] Ibid. P. 6–7.

[64] Акинфов нашел Милорадовича недалеко от Яузы. Сообщив генералу о согласии Мюрата принять предложение Милорадовича о перемирии, он услышал: «Видно французы очень желают занять Москву. Поезжайте опять к Мюрату и предложите ему, в дополнение прежнего условия, заключить перемирие до семи часов следующего утра, чтобы дать время выйти из города обозам и отсталым. Иначе будем обороняться в Москве».

[65] Мюрат — Богарнэ. Без даты // [Du Casse A.] Op. cit. Р.47.

[66] Роос Г. Указ. соч. С. 141. Сведения Рооса, который служил в 3-м вюртембергском конно-егерском полку «герцог Луис», полагаем убедительными.

[67] Церрини подтверждает, что тяжелая кавалерия 4-го кавалерийского корпуса фактически замыкала колонну авангарда (Cerrini di Monte Varchi С. F. Op. cit. S. 389). Предполагаем, что дивизия лёгкой кавалерии под командованием бригадного генерала Бёрмана 3-го армейского корпуса, приданная 2-му кавалерийскому корпусу, была использована в тот день для пикетов, растянувшихся у пригородов Москвы, дабы не допустить в город проникновения мародёров.

[68] Роос Г. Указ. соч. С. 141–142.

[69] Там же. С. 142.

[70] Soltyk R. Op. cit. Р. 266.