Танцуют все: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Вот он, родименький, — пробормотала она, и выругалась, когда неожиданно прозвенел дверной звонок.

— Надеюсь, это милиция, — сказала я, любуясь цветком на обоях.

— Типун тебе на язык, — пробормотала подруга и побежала открывать.

Вернулась Алиса быстро, но голос ее дрожал, когда на вопрос: «Кто там?», она фыркнула:

— Гуля жмот, решил яйцо стрельнуть. Блины на ночь глядя затеял.

Богатый толстый Гуля вечно побирался по соседям. Не удивлюсь, если муку и подсолнечное масло он бегал клянчить на пятый этаж к Капитолине Тимофеевне. То, что на часах половина одиннадцатого, не мешало Гуле бодро носиться по дому в поисках съестного.

— Боткина, — Алиса тряхнула меня за плечо, — давай мириться. Я ведь надолго уезжаю… пока пыль не уляжется. Возможно, навсегда.

Я дернула плечом и стряхнула Алискину руку.

— Ну и пес с тобой, — буркнула Фомина, — тоже мне… оплот цивилизации.

Оскорблять Алиса умела всегда.

Я положила на ухо диванную подушку и принялась считать овец, надеясь уснуть.

Но даже сквозь вату и шестнадцатую овцу до меня добралась ехидная Алискина реплика:

— Получишь ты, Боткина, красный диплом, вернешься в свой почтовый ящик и будешь всю жизнь за копейки новую бомбу придумывать… скушный ты тип, Надежда…

Не спросив хозяйку, на глазах выступили слезы. Но я их не утирала, не шмыгала Носом, зная, что хитрая Алиска тут же бросится утешать, извиняться, мы помиримся и останемся при своих. Фомина с чемоданом денег, я с мечтой о красном дипломе.

Сама по себе красная корочка не была идеей фикс. Но для отца было важно, что дочь, пройдя через детдом и унижения, стала ученым.

Я выросла в почтовом ящике — крошечном городке, принадлежавшем одному заводу и двум научно-исследовательским институтам. Бомбу в них не изобретали, трудились над чем-то менее разрушительным, но не менее секретным.

Отец руководил одним из проектов, когда в начале девяностых началась повальная шпиономания. Папу обвинили в связях с иностранной разведкой и однажды ночью забрали из дома.

До сих пор в редких кошмарах меня накрывают ощущения ребенка, одиннадцатилетней девочки, замерзающей в тонкой ночной рубашке, следящей за непонятными строгими мужчинами, переворачивающими ее спальню.

Той ночью я осталась одна. Моя мама умерла, когда мне было тридцать два часа от роду. Отец так и не женился, ему хватало науки и дочери. Девять лет назад у него попытались отнять все.

На время следствия меня взяли к себе друзья отца — тетя Ада и дядя Сережа. Рядом с ними я чувствовала себя тяжелобольной. Вечером в комнату на цыпочках вносили теплое молоко, садились на краешек кровати и, горестно вздыхая, смотрели, как я давлюсь мерзкой пенкой.

И я чувствовала себя больной и заразной.

В школе на меня косились преподаватели и старательно, громко говорили при моем приближении «не тридцать седьмой, товарищи, разберутся».

Через неделю такой жизни я случайно подслушала кухонный разговор моих опекунов.

— Он виноват? — спросила тетя Ада.

— А черт его знает. Коля весь в себе, мог и напортачить…

Утром вместо школы я пошла в службу безопасности института и, поставив на пол собранный чемодан, сказала:

— Отправьте меня, пожалуйста, в детский дом… Этим демаршем я обидела всех. Друзей папы, соседей, школьных друзей и преподавателей. Но оставаться в городке, где каждый на виду, словно клок волос на лысом черепе, было невозможно. Я знала, что отец невиновен, и принимать соболезнования не торопилась.

Следствие длилось полтора года. За это время, отвлекаясь от тоски, я научилась складывать и перемножать в уме четырехзначные цифры, прошла весь школьный курс точных наук и, когда отца освободили от подозрений, в старый класс вернулась, мстительно поражая учителей невероятными способностями.

Папулю восстановили в прежней должности и званиях, долго извинялись и уверяли, что ни минуты не сомневались в его порядочности. Все это папуля принял равнодушно, его беспокоило одно — как пережитое отразилось на нежной психике его дочери.

Нормально отразилось. Научилась стискивать зубы, погружаться в себя и верить.