Канцелярский клей Августа Мёбиуса: читать начало книги онлайн

— Ну-ка, дай посмотрю! Ничего, это голова не мальчика и не старика. Ничего. Все по правилам сделали?

Отец показал дедушке чашечку, в которой запеклась кровь, и я заметил, что отец тоже не может скрыть радость.

В деревню мы вошли медленно и чинно, как подобает воинам. Справа от меня шел отец, слева дедушка, а я держал за волосы в вытянутой руке тяжелую голову. Мы молча подошли к сидящим у столба вождю и старейшинами, и я протянул им свою добычу, а подошедший колдун взял у отца чашечку из магического черного дерева. Вождь и старейшины долго рассматривали голову, потом передали ее колдуну, а колдун передал им чашечку.

Вождь сказал, что голова хорошая, но не хватает много зубов, колдун сказал, что кровь плохая, но не так чтобы уж совсем. Вождь провозгласил меня мужчиной и воином, а колдун сказал, что теперь я могу и должен жениться.

И началось веселье. Отец зарезал трех коз и отдал мясо женщинам, чтобы приготовили праздничную еду на всю деревню. Дедушка хрипло запел песню о том, что солнце сменяет луна и на небе появляются россыпи звезд и каждый раз, когда подросток превращается в мужчину, на небе загорается на одну звездочку больше, правда, когда мужчина умирает, звездочка гаснет. Многие смахнули слезу, но не время было грустить, и опять пошло веселье и пляски. Каждый желающий мог подержать голову. Ее вертели и ощупывали опытные воины, рыбаки и ремесленники, носчики дров и охающие женщины, не скрывающие зависть подростки и подталкиваемые родителями молодые девушки.

Весь день длилось веселье. К вечеру со своей лодки спустились белые люди, чтобы посмотреть на наш праздник. Я не мог не похвастаться перед ними своим трофеем и новым положением в обществе. Я схватил голову и поднес к ним, чтобы они могли разглядеть ее получше. Лица белых людей перекосились, они отпрянули от меня — ну еще бы, только что был совсем мальчишка, а теперь мужчина и воин! Но я, несмотря на то, что слава и всеобщее внимание немного помутили мой разум, не забыл, чтя справедливость, показать белым людям своего отца и попытался объяснить им, что только с его помощью мне удалось добыть эту великолепную голову, и вообще, всем в этой жизни я обязан только ему и дедушке. Отец гордо улыбнулся белым людям и под ритмичные звуки барабанов затанцевал свой знаменитый танец непобедимого воина. Белые люди сбились в кучу и о чем-то заспорили, потом они, не отведав угощения и не взяв с собой, как обычно, одну из женщин, ушли на свою лодку.

Все решили, что белые люди ушли за подарками, я смущенно потупился, предвкушая радость от их знаков внимания, отец положил мне на плечи свои тяжелые сильные руки и громко крикнул в звездное небо, что его сын — мужчина, а дедушка, как всегда, проскрипел, что ему не нравятся вещи белых людей, и сами белые люди тоже не нравятся, и боги их не нравятся, и раньше все было по-другому.

Мы ждали белых людей всю ночь, но они пришли только утром. Но какое это было великолепное шествие: все белые люди были в одинаковой сине-красной одежде, на головах у них были причудливые черные короны, они били тоненькими палочками в свои маленькие барабаны и шли двумя рядами строго друг за другом. Мы раскрыли рты и не смели даже захлопать в ладоши, только некоторые из нас от волнения попрыгивали на одном месте. Белые люди стройным шагом подошли к нам с отцом и остановились, барабанная дробь смолкла, двое из них шагнули к моему отцу и нацепили ему на руки удивительные черные браслеты, соединенные между собой звонкой цепью. Отец поднял вверх руки и затряс ими в воздухе, вся деревня вздохнула от зависти, загалдела и запрыгала. Но это было еще только начало: два белых человека встали около отца, и стало понятно, что они хотят, чтобы отец прошел с ними на лодку, видимо, для еще больших почестей. Мне было немного обидно, что про меня как-то совсем забыли, но, с другой стороны, отец заслужил к себе такое отношение — ведь это он породил и воспитал меня.

Белые люди забили в свои барабанчики и увели отца на лодку, мы бестолковой толпой двинулись за ними, но на саму лодку нас почему-то не пустили, грубовато объяснив, что черным баранам место на суше. Несмотря на некоторое разочарование и обиду, все племя продолжало прыгать и кричать в восторженном предвкушении.

Я хорошо видел с высокого берега, как отец поднял руки и помахал нам, как белые люди с бесстрастными лицами (когда-нибудь я тоже научусь делать такое лицо) взвели его на высокую скамеечку, как отец всунул голову в петлю свисающей веревки и опять помахал нам. И хотя белые люди никогда не отличались последовательностью действий, и было радостно оттого, что отец принимает участие в их торжественном ритуале, уж больно странным он мне показался.

— Дедушка, черные звенящие браслеты мне, конечно, нравятся, а вот простая толстая веревка на шее у отца как-то не очень, а тебе?

Дедушка ничего не сказал, только пожевал губами и покачал головой.

На лодке появился толстый белый человек, правда, уже без соломенной тарелки на голове, шагнул к носу, достал какой-то свернутый в трубочку лист, развернул его и почему-то, внимательно рассматривая внутреннюю сторону этого листа, стал нам долго и монотонно о чем-то говорить. Я немного заскучал, но толстый человек в конце концов перестал говорить, свернул в трубочку свой лист и махнул рукой. Опять послышалась дробь барабанов, опять мы закричали и запрыгали им в ответ, опять отец хотел помахать нам своими замечательными браслетами, но двое белых людей наклонились и вырвали у отца из-под ног скамейку, и отец стал раскачиваться из стороны в сторону на длинной веревке, привязанной к перекладине, на которую белые люди наматывали свои чудовищные паруса.

Полуштоф остывшего саке

Старый пруд

Чего только не рассказывали в нашем ауле про батыра Бикея, каких только подвигов ему не приписывали, и не было у нас, младших дочерей всеми уважаемого Сатлы, большего желания, чем увидеть его, хотя бы издали. А когда сбылась наша мечта и в один из солнечных весенних дней батыр Бикей в окружении верных товарищей неспешно въехал в наш аул и приостановился, гарцуя на своем скакуне около юрты главы рода, восхищению нашему не было предела.

Улыбалась я тогда глупее всех, а таращила глаза так, будто и не глаза у меня вовсе, а тяжелые пятаки урусов. Наверное, поэтому батыр Бикей спросил, как зовут именно меня. Я хотела сказать батыру Бикею, что зовут меня Мауляна, что я много слышала про его приключения, силу, храбрость и невероятное хвастовство с враньем, которые необходимы великому и непобедимому воину так же, как мчащийся быстрее вражеской стрелы конь и всегда стоящая за спиной ватага товарищей. Но вместо слов я улыбнулась еще глупее прежнего. А батыр Бикей бросил мне кусок рубленого свинца и сказал, что мои зубы такие белые, а глаза такие черные, и если я сделаю ему из этого свинца круглую пульку, то будет она особенной и запросто пробьет со ста шагов грудь злого уруса или же, словно яйцо куропатки, разнесет бритую голову злого кайсака.

Никогда ни отец, ни старшие братья не позволяли мне делать им пульки. Я поспешно положила свинец за щеку, чтобы выковать своими зубками самую круглую, самую быструю и самую точную пульку во всей степи. Громко расхохотался батыр Бикей, откинувшись назад, громко расхохотались его верные товарищи, тоже откинувшись назад, а я решила полюбить батыра Бикея на всю жизнь.

Но не успела я признаться батыру Бикею в своих чувствах и послать ему в знак любви завернутые в шелковую тряпочку совиные перышки, как меня украли киргизы.

Досталась я самому бедному киргизу из всей шайки — Кизылбашу. Именно он, когда я пошла к дальнему ручью за студеной сладкой водой для своего отца, выпившего накануне целое ведро кумыса за мое здоровье, выскочил из оврага, грубо схватил меня, перекинул через лошадь и поскакал во весь опор в ту сторону, в которую и смотреть-то было страшно. Не знаю, сколько времени я протряслась на хребте кобылы Кизылбаша и как далеко мы отъехали от родного аула, потому что, потеряв от страха сознание, так и не приходила в него, пока мы не остановились. А когда мы остановились, то Кизылбаш сбросил меня на землю, и увидела я, что нет у него правого глаза и левого уха, а одет он в рваные шаровары и дырявый халат. Напарники Кизылбаша тут же стали смеяться над ним, потому что я была мала, худа и одета в одну холщовую рубаху. Кизылбаш выругался и пнул меня ногой, обмотанной куском овчины.

Ночью, когда из-за туч уже показался было могучий Бикей на огромном коне, готовый поднять на свою длинную пику сразу всю шайку злых киргизов, на меня всем телом навалился Кизылбаш и тяжело задышал мне в лицо гнилыми зубами. Немного поерзав, Кизылбаш что-то зло прошептал, схватил кнутовище и сделал мне очень больно внизу живота. В это время неожиданно появившиеся из темноты его товарищи громко расхохотались, стали показывать друг другу кнутовище Кизылбаша и заливаться еще больше. Кизылбаш зашипел и вынул из-за пояса острый нож, а так как он был самый слабый в шайке, то решил убить только меня. Но старый главарь шайки Сакалбай, которому было не меньше тридцати лет, а шрамов на лице больше, чем зубов в слюнявом рту Кизылбаша, сказал, что без добычи Кизылбаш будет выглядеть еще смешнее, чем обычно. Тогда Кизылбаш сунул нож за пояс, пнул меня в живот и кинул кусок прогорклого курута.

Через неделю молодые члены шайки Сакалбая сговорились ночью и зарезали спящего главаря. Еще через неделю мы приехали в Бухару.

В Бухаре меня долго никто не хотел покупать, Кизылбаш ругался и больно бил меня каждый вечер, но это не помогало. А потом прошел слух, что к городу подходит караван из Китая, вместе с которым едет богатый китайский купец Ли Бо. Кизылбаш, как только услышал эту весть, сразу стал собираться в дорогу. Но он не успел ловко вскочить на коня и ускакать в бескрайнюю степь, потому что его по плечу ласково похлопал китайский купец Ли Бо и, ласково улыбаясь и смешно коверкая слова тюрков, потребовал вернуть долг утонувшего позапрошлым летом в Сырдарье отца Кизылбаша Кинзикея.

Пришлось Кизылбашу в придачу ко мне отдать улыбчивому китайцу лошадь, ружье, нож и серебряную монетку, которую он все время перекатывал языком от правой щеки к левой и обратно.

Ли Бо ласково погладил меня по голове и сказал, что долг Кизылбаша равняется сотне таких девочек как я, но он, Ли Бо, добрый, поэтому прощает Кизылбашу оставшуюся часть долга, потому что не брать же еще и его никому ненужную жизнь.

В эту ночь я заснула не в груде тряпья под открытым небом, а в темной, ничем не пахнувшей комнатке. Рано утром две молчаливые китаянки, посадив меня в огромную бадью, полную горячей воды, долго натирали мое тело мочалками, потом, неожиданно бросив мочалки, быстро и бесшумно убежали. Вошел Ли Бо, ласково улыбнулся, засучил рукав своего халата и опустил руку в бадью почти по самое плечо. Мне стало щекотно и неприятно, но Ли Бо быстро вынул руку из мыльной воды, вытер ее белым полотенцем, покачал головой и сказал, что никогда нельзя верить варварам.

Больше Ли Бо не приходил. Семь дней я сидела в комнатке и видела только двух девушек, которые были очень похожи на моих старших сестер, но совершенно не понимали, что я у них спрашивала. А через семь дней наш караван отправился из Бухары в то место, где восходит солнце. Ехали мы долго, пока наконец не добрались до поселка Люйшунь; и я увидела столько воды, сколько и земли-то никогда не видела. В Люйшуне Ли Бо нанял огромную лодку с огромными парусами, которая называлась «Бесстрашный дракон», перегрузил на нее тюки, что везли медленные верблюды, и мы поплыли, как сказал Ли Бо, положив ладонь на мое темя, к очередным варварам.

Не успела я привыкнуть к воде, как на горизонте опять показалась земля, и Ли Бо сказал, что это земля называется Япония. Но земля исчезла с горизонта, потому что налетел сильный ветер и потащил наш корабль к скалистым островам. Вся команда «Бесстрашного дракона» попряталась, спряталась и я, забившись в нос маленькой спасательной лодки, стоящей на корме. Чтобы не видеть, как мы разобьемся о скалы, я закрыла глаза и стала просить батыра Бикея, чтобы он поскорее вскочил на крылатого коня Толпара и унес меня из этого ада. А когда я открыла глаза, то увидела стоящего надо мной старика лет пятидесяти, который был очень похож на моего дедушку Исянгильди до того, как злой казак Степан Тимофеевич разрубил его пополам.

Старик сказал что-то на непонятном языке, вытащил меня из увязшей в песке лодки, взял на руки и отнес в домик, стоящий неподалеку. В домике, кроме старика, жила пожилая женщина и много детей, так напомнивших мне родных братьев и сестер. Меня накормили пищей со странным вкусом и уложили спать на жесткий соломенный коврик.

Прыгнула в воду лягушка