История ордена иезуитов: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Прежде всего сами иезуиты отрицают существование особой иезуитской морали. И фактически они правы. Их теологи-моралисты не изобрели ни новой концепции нравственного закона, ни нового этико-теологического метода. Поэтому, когда говорят о морали иезуитов, обычно имеют в виду не особую этическую теорию, а ряд нравственных правил, которые будто бы на практике санкционируют безнравственность; в связи с этим слова «иезуитизм» и «лицемерие» воспринимаются как тождественные. Ибо характерное отличие этих правил усматривают в том, что они учат, каким образом можно нарушить закон, не прегрешая перед буквой закона.

Если, чтобы решить, справедливы ли эти обвинения, мы возьмем наиболее известные руководства по нравственному богословию, написанные иезуитами, то сейчас же заметим, что в них гораздо больше говорится о безнравственных, чем о нравственных поступках. Но это еще не дает нам права осуждать их.

Авторы пишут не для мирян, а для духовников; задача их состоит не в том, чтобы изложить учение церкви о добродетели, а в том, чтобы прийти на помощь духовникам, дав им практический комментарий к уголовному праву церкви. Поэтому на эти книги необходимо смотреть прежде всего как на руководства церковного уголовного права и оценивать их именно с этой точки зрения, даже если нас поражает та обстоятельность, с которой их авторы трактуют о самых безнравственных поступках.

Церковное уголовное право, трибуналом которого является исповедальня, подобно светскому уголовному праву, допускает часто самые различные толкования. Как в светском уголовном праве, так и здесь мнения ученых относительно характера прегрешения или ответственности грешника часто значительно расходятся; среди средневековых богословов мы можем различить две школы — строгую и снисходительную. Иезуиты с самого начала — с инструкции Игнатия духовникам — принадлежат к снисходительному направлению; мало того, они помогли снисходительному направлению одержать победу в католическом нравственном богословии и практике исповеди. Обычно они пускали в ход все средства, чтобы обеспечить грешнику, по крайней мере, в исповедальне признание смягчающих вину обстоятельств. Для этой цели они старались давать как можно более узкие определения понятия смертного греха и возможно более широкие — понятия искупимого, или легкого, греха и понятия дозволенного.

С их точки зрения, грех появляется только в том случае, если грешник вполне сознательно хотел зла. Если же его воля была направлена на зло не прямо или бессознательно, тогда нельзя его обвинить, и духовник должен отпустить ему грехи, даже если его деяние по внешним признакам кажется преступным и привело к безнравственным последствиям. Несколько примеров покажут нам, какое важное значение имели эти принципы для оценки отдельных нарушений морали.

Заповедь Господня повелевает нам: не приноси ложных клятв. Но ложная клятва имеет место лишь в том случае, когда клянущийся при произнесении клятвы сознательно употребляет такие слова, которые при любых обстоятельствах должны ввести судью в заблуждение. Употребление двусмысленных выражений, следовательно, вполне допустимо; при известных обстоятельствах допустимо даже употребление тайной оговорки (restrictio mentalis). Например, если один человек при самозащите убил другого, он может смело принести на суде следующую клятву: «Я не убил N.N.», думая про себя: не убил, напав на него. Если муж спросит прелюбодейку, не нарушила ли она брака, она смело может сказать: «Не нарушила», потому что брак продолжает еще существовать. Если на исповеди ей было дано отпущение, она может даже поклясться в том, что на ней нет греха, думая при этом об отпущении, которое освободило ее от греха. Если муж все еще продолжает питать подозрения, она может успокоить его, заявив: «Я не совершила прелюбодеяния», думая при этом: «Прелюбодеяния, в котором я должна была бы тебе сознаться». Божья заповедь говорит: «Не убий». Но не всякий, кто убивает человека, прегрешает перед этой заповедью.

Если, например, дворянину грозят нанести пощечину или ударить палкой, он может убить своего обидчика на месте. Но только дворянин, а не плебей, потому что для плебеев в пощечине нет ничего позорящего. Если дворянин, отказавшись от дуэли, должен опасаться, что его сочтут трусом, он может спокойно принять вызов на дуэль или сам вызвать на дуэль. При этом он может успокоить свою совесть очень простым способом: решив, что не будет драться на дуэли, а лишь защищаться против возможных нападений. Божья заповедь говорит далее: «Не прелюбодействуй». Однако сдать дом проституткам можно, если при заключении арендного договора не будет прямо указано, что дом сдается для устройства в нем притона. Точно так же не составляет большого греха, когда слуга помогает своему господину обесчестить девушку, если за отказ ему грозит дурное обращение, и т.д. Можно также устроить аборт забеременевшей девушке, если ее проступок грозит опозорить ее или даже лицо духовного звания. Также во избежание большого позора можно подбросить внебрачного ребенка. Нужно лишь предварительно крестить его и принять меры, чтобы он не замерз.

Не нужно слишком строго относиться и к обещаниям жениться, при помощи которых соблазнители так часто овладевают девушками. Если соблазнитель благородного происхождения, а соблазненная — низкого, то первый свободен от всякой ответственности; в этом случае девушка должна была с самого начала сказать себе, что данные ей обещания не имеют никакой цены. После этого уже не покажется удивительным, что прелюбодейка может оставить у себя деньги, приобретенные ею в качестве платы за прелюбодеяние, и что считается искупимым грехом прикосновение к грудям женщины, хотя бы она была монахиней!

Наконец, заповедь Божья гласит: «Не укради». Простое воровство само по себе, конечно, большой грех. Но если слуга делает больше, чем он обязан, или если у него есть какое-нибудь другое основание считать свое жалованье недостаточным, он может тайно «вознаградить» себя, не совершая греха. Таким же образом бедные люди могут доставлять себе путем контрабанды небольшие количества не обложенных пошлиной товаров. Во всяком случае, на контрабандисте не лежит нравственного обязательства возвращать государству ту сумму, на которую он его обманул.

После всего этого совсем не трудно избегнуть смертного греха. Если только пользоваться, где нужно, средствами отцов-иезуитов — двусмысленными выражениями и тайной оговоркой, можно, не отягощая своей души, совершать такие дела, которые невежественная толпа, может быть, и примет за преступления, но в которых даже самый строгий духовник не обнаружит и крупицы смертного греха. Но конечно, для этого требуются большой ум и ученость. Ибо нет ничего труднее, чем узнать греховность какого-либо поступка. Мирянин обычно совершенно не в состоянии сделать этого. Он не может сам оценить своего нравственного состояния. Он должен предоставить это духовнику, но и последний справится с этой задачей только в том случае, если он основательно проштудировал трудную науку нравственного богословия и усердно будет обращаться за советом к ученым книгам богословов.

Авторы этих странных учений отнюдь не были безнравственными людьми, а, напротив, почтенными и строгими аскетами. Что же заставило их в таком случае прийти к этим парадоксам, настолько ужасным, что иезуитам сочли возможным приписать даже принцип: цель оправдывает средство? Конечно, не тайная склонность ко злу или даже разврату. Но это еще не значит, что эти теории были лишь праздными упражнениями софистической логики. Напротив, они приобрели огромное практическое значение благодаря так называемому пробабилизму — учению, по которому тот или иной поступок является дозволенным уже в том случае, если его можно считать не несомненно, а лишь вероятно дозволенным, когда, например, можно сослаться на авторитет сочинения по нравственному богословию.

Иезуиты не были изобретателями этого учения, но они развили его и твердо за него держались; пробабилизм сделался официальной доктриной ордена. При этом иезуиты ссылались на пример Иисуса, который, по их мнению, уже пользовался тайной оговоркой, и прежде всего на укоры Иисуса фарисеям, которые «возлагают на людей тяжкое и невыносимое бремя и этим закрывают для них царство небесное». Но мы должны будем признать, что иезуиты следуют не за Иисусом, а именно за фарисеями, к которым относятся приведенные выше слова Иисуса.

Если непосещение мессы без уважительной причины они объявляют смертным грехом и в то же время разрешают, чтобы дети позволяли своим родителям-еретикам умирать с голоду или посылали их на костер; если в неповиновении священнику они видят смертный грех, а развратнику благородного происхождения разрешают покидать на произвол судьбы жертву своей похоти; если, согласно их учению, неплатеж церковной десятины является смертным грехом, но вместе с тем дозволяется принести ложную клятву, удачно употребив двусмысленное выражение, то все это напоминает не Евангелие, а Талмуд.

Действительно, между иезуитами и раввинами-талмудистами существует большое сходство, и не только в отдельных учениях и высокой оценке авторитета ученых-богословов, что приводит на практике к замене взвешивания голосов простым их подсчетом, но и во всей манере понимания нравственного закона и трактовке отдельных нравственных проблем. Для тех и других нравственный закон является не прирожденной нашему духу нормой, а суммой внешних заповедей, которые не могут быть даже строго отделены ни в теории, ни на практике от ритуальных и правовых предписаний. Учитель морали, по мнению и тех и других, выполняет свою задачу, показывая, как может человек внешним образом исполнять эти заповеди.

Ни тех ни других нисколько не заботит, действительно ли проникся человек этими заповедями, верен ли он не только их букве, но и духу. Следовательно, и те и другие смотрят на нравственный закон совершенно так же, как юристы смотрят на государственные законы. И те и другие заботятся не о том, чтобы установить нравственность известного поступка, его внутреннее соответствие закону, а лишь о том, чтобы установить его легальность, его внешнее соответствие букве закона; стремясь применить эту систему ко всей области нравственной жизни, они приходят к рассмотрению всевозможных частных случаев так, что в конце концов и этика иезуитов, и этика раввинов начинает казаться необозримым собранием отдельных вопросов, которые, подобно «казусам» юристов, допускают самые различные решения.

Деятельность иезуитов в исповедальне. Политика и благочестие

Огромная энергия, проявленная орденом в области нравственного богословия, показывает, что эта хитроумная наука имела для него гораздо большее практическое значение, чем все остальные науки. Действительно, если последние имели для него часто лишь декоративную ценность, то в нравственном богословии орден нуждался как в хлебе насущном для разрешения чрезвычайно важной для него практической задачи — для правильного руководства совестью в исповедальне.

Исповедь играла большую роль уже в Средние века. Но характерно, что тогда еще не существовало исповедальни. Очевидно, тогда еще не чувствовали потребности поместить подобное сооружение в церкви. Исповедовались очень редко, большей частью только в смертных грехах, часто хором, одновременно с другими. Духовник лишь в редких случаях оказывал влияние на все жизненное поведение своих духовных чад. Только в XVI веке католик научился видеть в возможно более частой и полной исповеди свою религиозную обязанность. Только с этого времени духовник стал для каждого отдельного верующего тем, чем он является или, по крайней мере, должен являться теперь: постоянным советчиком, к которому верующий обращается за указаниями, если он хочет твердо и со спокойной душой пройти свой жизненный путь. Поэтому только тогда была изобретена исповедальня и только тогда она заняла в храме определенное место рядом со средневековой кафедрой и существовавшим уже более тысячи лет алтарем.

Еще как руководитель небольших собраний Игнатий придавал огромное значение как можно более частой и как можно более полной исповеди. Как основатель ордена он не только превратил ее в личную обязанность своих учеников, но и настоятельно советовал им всюду внедрять в мирян сознание ее необходимости. Успех получился необыкновенный. Иезуитский духовник скоро стал пользоваться всюду таким же высоким авторитетом, как иезуитский профессор, и исповедальня скоро стала таким же символом могущества и деятельности ордена, как кафедра и латинская грамматика.

Как выполнял иезуитский духовник свои трудные обязанности? Если мы прочтем инструкцию Игнатия относительно исповеди, мы увидим, что орден с самого начала склонялся к мягкому отношению к грешникам и что с течением времени он стал относиться к ним все снисходительнее — до тех пор пока наконец эта мягкость не переродилась в слабость. Дело дошло даже до того, что духовник, вопреки собственному мнению, должен был давать отпущение грешнику, если последний мог сослаться на авторитет какого-нибудь богослова.

Среди членов ордена никогда не было недостатка в серьезных людях, восстававших против этого положения. Но орден преследовал неудобных критиков, как прокаженных овец. Как раз в этом пункте он оставался к ним глух. Причина ясна: успехи его в исповедальне покоились в большей степени именно на этой мудрой снисходительности. Именно она доставляла ордену одобрение и расположение великих и могущественных людей мира сего, которые и в исповедальне всегда нуждались в большей осмотрительности, чем масса грешников из простого народа.

Средневековью не известны могущественные придворные духовники. Эта характерная фигура придворной жизни появляется лишь в Новое время, и создал ее именно иезуитский орден. Это как будто позволяет нам предположить, что орден стремился поступить на службу ко дворам. Но на самом деле он пришел к этой должности так же, как к должности профессора: государи сами выбирали иезуитов в качестве своих духовников. В XVI веке отцы-иезуиты довольно неохотно принимали эти приглашения, хотя их начальники ничего не имели против поступления иезуитов на придворную службу. Но в конце концов орден привык к роли, за которую первоначально взялся не без колебаний. Более того, он скоро научился ценить ее как один из важнейших источников своего могущества, потому что в ней он нашел особенно удобное средство влиять в желательном для него направлении на внутреннюю и внешнюю политику католических государств.

В XVI столетии правительство ордена не хотело и слышать о вмешательстве духовников в политику. Еще Пятая генеральная конгрегация издала в 1593 году декрет, который решительно предписывал духовникам держаться в стороне от политических дел. Но религия и политика так тесно переплетались между собой, что выполнить эту инструкцию было совершенно невозможно. Кроме того, духовник не мог отказать государю, если он того требовал, в своем совете, тем более что по своей должности он был обязан предостерегать его от поступков, которые могли вовлечь в смертный грех.

Таким образом, в XVII столетии духовники не только достигли значительного политического влияния, но иногда стали занимать должности чисто политического характера. Отец Нейдгарт стал в качестве первого министра и великого инквизитора во главе испанского правительства; отец Фернандес получил место и голос в португальском Государственном совете; отец Лашез и его преемники исполняли при французском дворе обязанности министра духовных дел.

Далее, если мы примем во внимание огромную роль, которую иезуиты играли в большой политике вне исповедальни, — отец Поссевино как папский легат в Швеции, Польше и России, отец Петри как английский министр, отец Вота как доверенный советник польского короля Яна Собеского, как «делатель королей» в Польше, как посредник при возвышении Пруссии в ранг королевства, — то мы должны будем признать, что ни один орден так не интересовался политикой, не обладал таким политическим искусством и не занимался так много политическими вопросами, как орден иезуитов. Библейскую заповедь, которую так часто ставят на вид духовенству, о том, чтобы поборники Христа не вмешивались в дела сего мира, орден совершенно игнорировал, но именно поэтому ни один из других орденов никогда не достигал даже приблизительно такого могущества, какого достигло Общество Иисуса.

Но какое бы важное значение ни имело для ордена привлечение на свою сторону дворов и господствующих сословий, он все же никогда не отказывался от внутренней миссии среди народных масс. Уже поэтому церковная кафедра всегда имела для него почти такое же значение, как профессорская кафедра и исповедальня. Но еще больше, чем путем регулярных проповедей, орден действовал на массы при помощи своих народных миссий и своей новой организации церковных обществ. Первые являются, безусловно, одним из его наиболее важных созданий. Цель их состояла в оживлении церковной жизни в индифферентных к религии или зараженных ересью местностях. Средствами служили покаянные проповеди и упражнения.

Результаты обычно превосходили самые смелые ожидания. Но влияние этих народных миссий было лишь временным. Более глубокое и продолжительное влияние на мирян орден оказывал при помощи союзов, в которых он собирал под своим знаменем представителей всех сословий: студентов и школьников, горожан и крестьян, ремесленников и подмастерий, священников и даже князей. Идеальной целью этих союзов обычно было почитание Марии; практическим результатом — создание тысяч последователей, на преданность которых орден мог безусловно рассчитывать.

Преимущественно через эти союзы орден пытался воздействовать в желательном для него направлении и на народное благочестие. Правда, при этом он обнаружил своеобразные вкусы. Он старался всячески развивать пеструю смесь средневековых народных верований со всеми присоединившимися к ним с течением времени элементами, процессиями, паломничествами, индульгенциями, как будто со всем этим были связаны высшие интересы религии и народного благосостояния.

Уже францисканцы придавали чрезмерное значение культу Мадонны, но иезуиты пошли в этом направлении еще дальше. Они прославляли Марию как приемную дочь Бога, ее лоно — как чистую обитель Святой Троицы, ее грудь — как самую прекрасную красоту из всех красот, ее молоко — как самое сладкое из всех сладостей. Они учили, что достигнуть блаженство через Христа трудно, но легко через Марию. Они непрерывно открывали все новые места, посвященные Марии, описывали бесчисленные новые чудеса Богоматери, ставили ей бесчисленные алтари, статуи, изображения, составляли сотни книг в честь Царицы Небесной, посвящали ей литературные произведения и даже сочинения по нравственному богословию, затрагивающие часто не совсем благочестивые вопросы.

Но из-за Мадонны они не позабывали о святых. Всюду, где еретики уничтожили культ какого-нибудь святого, они прилагали все усилия, чтобы вновь вызвать его к жизни. В некоторых местах, как, например, в Богемии, они искусно открывали и прославляли новых патронов и везде, где только можно было, поощряли почитание своих собственных святых: Игнатия, Ксавье, Франческо Борджиа и др.