Вице-президент Бэрр: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

7 июня 1973 года

ГОР ВИДАЛ И АМЕРИКАНСКАЯ ИСТОРИЯ

Одна из традиций издательского дела на Западе — помещать на суперобложке новой книги резюме рецензий и отзывов о ней. Конечно, только положительных. В соответствии с этой традицией и в попятных рекламных целях открывается исторический роман американского писателя Гора Видала «Вице-президент Бэрр» (в оригинале — «Бэрр»), впервые увидевший свет в октябре 1973 года и выдержавший массу переизданий. Критики нашли книгу превосходной во многих отношениях. Основное достоинство ее, по мнению американской критики, — величайшая политическая злободневность. Как сказано в «Нью таймс»: «Прекрасное, своевременное лекарство для любого гражданина, впавшего в уныние при виде низких людей на высоких постах». Оно и понятно — «Бэрр» поступил на книжный рынок в то время, когда начал раскручиваться маховик Уотергейта.

«Нью-Йорк таймс бук ревью», обычно делающий погоду в оценке новых произведений, не счел возможным однозначно отнестись к книге. Журнал напечатал в одном номере (28 октября 1973 г.) две полярно противоположные рецензии. Случай редкий, обнаруживший порядочное разномыслие по поводу написанного Видалом. Авторы затеяли академический спор о принципиальном значении исторического романа, ограниченный, впрочем, размерами рецензий. Д. Дангерфилд упрекнул Видала в злоупотреблении «вымыслом». Д. Леонард, взявший писателя под защиту, не согласен с тем, что «творческое воображение историка и романиста рознятся, как яблоко и апельсин, и не могут одновременно произрастать на древе одной книги… Если Шекспир и был самым плохим историком из всех, писавших об английских королях, тем не менее мы пошли бы скорее пировать с шекспировскими Генрихами, чем с подлинными королями». Видал, идущий с точки зрения Леонарда, по стопам Шекспира, не заслуживает упрека.

Обвинение, предъявленное великому драматургу, вряд ли правомерно. Советский профессор М. А. Барг пришел, например, к противоположным выводам. Свою блестящую книгу «Шекспир и история» (1976) он энергично закончил: «Нет более глубокого и тонкого знатока этого мира (средневековой Англии. — Н. Я.), более надежного руководителя для тех, кто стремится его познать, чем Уильям Шекспир». Но это уже в порядке полемики с Д. Леонардом.

При генеральной оценке «Бэрра» нельзя упускать из виду функциональную роль исторического романа вообще. Жанр этот тесно связан с открытым еще древними дидактическим значением истории. Верно подмечено, что полночь — лучший час для вылета музы истории, которая, как сова Минервы, пускается в путь с двенадцатым ударом часов. Придворные историки далекого прошлого знали, когда наступит этот «звездный час», и оттачивали к нему свои гусиные перья. Чем хуже шли дела в настоящем, тем неудержимее становился порыв почерпнуть оптимизм на будущее в прошлом. Под неистовыми перьями оно идеализировалось и преображалось, укрепляя уверенность тех, кто заказывал или ждал исторических сочинении, в том, что они наследники надежного дела.

Лакировка прошлого, впрочем, путь очень прямолинейный и не всегда эффективный. Иной раз куда сильнее действует пессимистический взгляд на историю. Видал напомнил стране, только что пережившей Уотергейт и многое другое, о ее прошлом. Мрачно и ядовито изобразил социальные язвы, безобразившие лицо юных Соединенных Штатов. Не удивляйтесь, драгоценные соотечественники, и не впадайте в отчаяние, то, что вы видите, неизбежные издержки нашего строя. Они были всегда, они есть и будут. И сегодня США не лучше, чем были вчера. Таково в самом кратком изложении послание писателя своей родине.

Видал родился в 1925 году в семье преподавателя военной академии Вест-Пойнт. В детские и юношеские годы на него, вероятно, оказал наибольшее влияние дед по линии матери. Ослепнув в 11 лет, дед тем не менее преуспел на поприще политики, стал сенатором от штата Оклахома. Будущий писатель провел многие годы в его доме, читая слепцу протоколы конгресса, газеты, политическую литературу, а в Вашингтоне нередко служил поводырем. Юношей Видал сменил свое имя Юджин на Гор — фамилию деда, и с тех пор известен как Гор Видал.

В годы войны Видал служит на флоте, на унылом транспортном судне, бороздившем тихоокеанские воды у Алеутских островов. Там, на борту, он написал свой первый роман, «Виллпво», тепло встреченный критикой. Роман признали одним из значительных произведений о войне.

Видал пробует перо в новой области — работает для телевидения. Успешно сотрудничает в Голливуде, пишет сценарии и, наконец, пьесы. К романам он вернется позднее.

На рубеже пятидесятых и шестидесятых годов — резкий зигзаг в жизни процветающего писателя: его внезапно охватила политическая эйфория, оставившая после себя немало жертв. Родившийся на подступах и во время президентских выборов «стиль» Кеннеди, он, подобно иным скорым на заключения интеллектуалам, принял за рассвет, если угодно, «интеллигентности» в американской политической жизни. Писателю предстояло понять, и довольно скоро, что то был ложный рассвет, но в те годы он с головой окунулся в политику при самых, как ему казалось, благоприятных предзнаменованиях. Он был состоятелен, молод, не забыл и без устали напоминал другим о маститом деде-сенаторе, поддерживал дружеские отношения с Элеонорой Рузвельт, наконец, доводился сводным братом Жаклин Кеннеди — все это в совокупности не делало его чужим при дворе Джона Фицджеральда Кеннеди. Вдохновляло и то, что пьеса «Самый достойный» о закулисной борьбе во время выборов, с шумным успехом шла на Бродвее в 1960 году. Ей была суждена долгая сценическая жизнь — 520 представлений, экранизация.

Видал, видимо, уверовал, что нащупал нерв американской политической жизни, а посему в динамической и даже агрессивной манере провел кампанию по выборам в палату представителей конгресса США от 29-го округа штата Нью-Йорк. Он мобилизовал все — от платформы демократической партии до личного участия в кампании именитых интеллектуалов и… проиграл. Правда, статистика утешала: никогда с выборов 1910 года в этом округе, цитадели республиканцев, не отдавали столько голосов демократу, да и сам кандидат в президенты Д. Кеннеди собрал в нем меньше голосов, чем Видал, претендовавший на место в палате представителей.

Хотя он и не попал в конгресс, но, на правах родственника, был принят в Белом доме. Вблизи оказалось возможным измерить громадную дистанцию, отделяющую первосвященников политики от простых смертных типа Видала. Для равенства, пусть очень приблизительного, к человеку должен прилагаться пост. У Видала его не было, писательская слава не в счет. Это глубоко травмировало литератора, и шрамы легли не только на самолюбие, они легко различимы, стоит прочитать любые страницы книг Видала, касающиеся американских политических нравов. Оскомина от американской политики отныне неотъемлемая черта его творческого почерка.

Клану Кеннеди он быстро и эффективно отомстил доступным оружием — пером. Его эссе «Святое семейство» прозвучало очень громко и вызвало профессиональный интерес историков, занимающихся Соединенными Штатами. С тех пор много воды утекло под мостами Тибра в Риме, где с 1963 года живет подавляющую часть времени американский писатель Гор Видал. Были убиты Джон и Роберт Кеннеди, но Видал не меняет своих оценок.

Безуспешная попытка проникнуть в Капитолий, неудачный опыт приобщения к американской политике подарили миру проницательного писателя с обостренным интересом именно к политической жизни США. Во всяком случае, избавили от эвентуальной опасности, которую он хотел навлечь на себя. Видал любит без тени юмора повторять: «Единственное, чего я действительно хотел в жизни, — стать президентом США». Не попав в профессиональные политики, он занялся исследованием интересующего феномена — функционирования политического механизма США — со стороны.

Результаты разысканий Видала, по словам журнала «Тайм», поместившего 1 марта 1976 года обзорную статью о его творчестве, малоутешительны: «Его политические эссе (как эссеист Видал, с его отточенным, изящным стилем и тонкостью суждений, видимо, ныне не знает себе равных в американской литературе. — Н. Я.) не написаны, а вытравлены кислотой. Он постоянно поносит, хотя и непоследовательно, американских избирателей за то, что они слишком глупы, чтобы избрать должных лидеров, а капиталистическую олигархию — за систематический обман простого люда…» Тем не менее он все еще надеется вопреки самой надежде, лично присутствует на предвыборных съездах демократической партии: «Как может писатель отказаться от фантазии: съезд безнадежно зашел в тупик, внезапное пробуждение делегатов, восстание здравого смысла, приглушенные голоса переходят в рев. В свете юпитеров из леса микрофонов наконец выступает Самый достойный». Это, однако, мираж в иссушенной политической пустыне. Как заметил Видал о выборах 1976 года: «Безразлично, кого выберут. Не работает сама система. Наши выборы — дорогостоящий спектакль для прославления владельцев страны».

Но как все это случилось? Может быть, нынешние порядки были изначально запрограммированы в политической модели, по которой создавались и существуют США? Вероятно, по мере творческого возмужания Видал стал задаваться этими вопросами и попытался ответить на них в трилогии, первый том которой, «Бэрр», увидел свет через шесть лет после третьего — известного советскому читателю — романа «Вашингтон, округ Колумбия», а последний по времени выхода, по второй в трилогии, «1876», появился весной 1976 года.

Хронология понятна в свете еще не отшумевшего празднования 200-летнего юбилея страны: Соединенные Штаты на заре национальной истории, через 100 лет и в канун вступления в третий век своего существования. Логика очевидна: в конце XVIII столетия в Америке завязались узлы, которые не развязать и по сей день. Взгляд с высоты сегодняшнего дня, по замыслу Видала, позволяет установить: современные тенденции американской политической жизни и сопутствующие им нравы обозначились четко различимым пунктиром уже в те времена, когда отцы-основатели США были молоды.

Для этого потребовалось выстроить исторические факты в порядке, отвечающем творческому замыслу Видала. Пострадала ли при этом история, и если да, то каковы размеры ущерба, нанесенного вторжением романиста в сферу, являвшуюся монопольным достоянием штатных служителей Клио?

Видал начал с того, что создал вымышленного героя — журналиста Ч. Скайлера и поручил ему осветить самый темный угол прославленного в американской истории треугольника: Джефферсон — Гамильтон — Бэрр. Руками Скайлера Видал перекопал вековые наслоения в том углу и из них вылепил в высшей степени противоречивый, неожиданный для историков образ Бэрра. В художественном отношении успех несомненный.

Видаловский Бэрр вместе со Скайлером бросает ретроспективный взгляд на американскую политическую жизнь 200–150-летней давности. Здесь кончается вымысел писателя и начинается работа талантливого исследователя, анатомирующего прошлое скальпелем, отточенным современными методами исторического анализа. Сообщаемое Видалом достоверно, и если отступления есть, то они весьма правдоподобны, во всяком случае, замещают «белые пятна», оставленные, по нехватке материала, историками. Оправданно ли это, как, впрочем, и сама манера изложения, когда нить повествования разматывается отнюдь не последовательно? Применительно к реконструкции Бэрра не только оправданно, но, вероятно, это единственно возможный ход.

В отличие от Джефферсона и Гамильтона литературное наследие Бэрра близко к нулю, если не считать немногих сохранившихся писем к обеим Теодосиям. Но если бы на старости лет он взялся за мемуары, то, несомненно, предвосхитил бы Видала, ибо, как заметил Бэрр в письме к дочери, есть два способа рассказывать: «Один — начинать с самого старого события и постепенно приближаться к концу истории. Так обычно поступают философы и историки. Другой — начинать от самых последних событий… как всегда делают влюбленные и поэты. Я могу даже сослаться на Гомера и Виргилия в пользу второго способа…»

Видал и избрал рекомендованный Бэрром второй способ. Преимущество его налицо. О штормовых годах Войны за независимость и основания Соединенных Штатов рассказывает не юнец офицер, а умудренный и удрученный жизненным опытом старик, пребывающий, по воле писателя, в твердой памяти. Бэрр бойко и неутомимо растолковывает новейшую ревизионистскую концепцию Войны за независимость, сложившуюся в американской историографии в начале второй половины XX века. Она ближе к истине, чем благостные легенды и мифы о прошлом страны, против которых восстал отнюдь не один Бэрр, а немало уступающих Видалу в юморе историков. Вслед за всеми войнами, которые вела страна, начиная от борьбы за независимость в 1775–1783 гг., обеих мировых и кончая Вьетнамом, в общине историков возникло ревизионистское направление, объявившее еще один ушедший в прошлое вооруженный конфликт ненужным. Это доказывалось с различной степенью страстности и убедительности, у каждой волны «пересмотра» был свой гребень, на котором вздымались самые одержимые.

С точки зрения типологии ревизионизма Видала — Бэрра, вероятно, уместно отнести к умеренным иконоборцам. Роман не оставляет сомнения — руководители восставших колоний подняли оружие против метрополии не в интересах абстрактной и прекрасной свободы, а руководствуясь очень земными, по большей части меркантильными соображениями. На бой с королевской ратью позвал не ясноглазый Идеалист, а Собственник, защищавший неприкосновенность своих денежных сундуков, плантаций и рабов, против поползновений заокеанских любителей поживиться на американский счет.

Отсюда очень заземленные образы хрестоматийных героев; им всем крепко досталось от Видала, начиная от воителя Вашингтона и кончая философом Джефферсоном. Реакция специалистов на откровения романа в этом отношении не пойдет, однако, дальше восклицания: «Мы это знали!» Шока не последует. Так было. Видал просто подобрал факты в угодном ему направлении и искусно расставил акценты, выпукло показав, что и на заре американской истории в ней не было ничего возвышенного. Небесполезное напоминание для тех, кто ужасался, полагая, что Уотергейт обнажил разрыв времен в стране «бога и моей». Нет, ответил Видал «Бэрром», так было, так будет. Внимательнее читайте отечественную историю.

Достоверность событий Войны за независимость в изображении Видала сомнений не вызывает, хотя не обошлось без промахов. Вашингтон не был бедняком, вступая в брак с Мартой, а она не обладала богатейшим состоянием в Виргинии. Едва ли можно согласиться с тем, что, если бы не ошибки американцев в сражении при Монмусском суде, «англичане были бы уничтожены». Видал явно преувеличил эти ошибки. Напрасно пытается он и спасти репутацию генерала Ли. Неточна характеристика пятитомной биографии Вашингтона, написанной Д. Маршаллом: «Потребовался целый том, чтобы его герой… только появился на свет». Педантичный верховный судья и не думал посвящать первый том Вашингтону, а почитал его «вводным», дав обзор истории Америки со времен Колумба.

Все это меркнет перед тем, что Видал точно почувствовал и передал дух эпохи — война без героики. Роман — полемика с нынешним поколением американцев, горько сетующих на то, что они-де стали непохожи на суровых и воинственных предков. Видал напоминает, что полководцы войны, в огне которой родились Соединенные Штаты, лучше обращались с конторскими книгами, чем с пушками, и искуснее владели пером, нежели шпагой. Устами Бэрра очень здраво говорится о причинах победы США над Англией, о чем обычно умалчивают в американских патриотических сочинениях. К исходу войны армия США «почти полностью перестала существовать из-за отсутствия денег, а также из-за мистической веры конгресса в победу, которая как-нибудь все равно будет на нашей стороне просто благодаря союзу с Францией… В каком-то смысле конгресс оказался прав. Французы и в самом деле победили за нас англичан. Без них мы, конечно, были бы все еще английской колонией — удручающий факт, который мы давно уже забыли, точно так же, как и теперь пытаемся выкинуть из памяти ту легкость, с которой небольшому английскому отряду удалось выгнать из Белого дома президента Мэдисона и поджечь город Вашингтон. (В августе 1814 г., во время англо-американской войны 1812–1814 гг. — Н. Я.). К счастью, наш народ всегда предпочитал легенду действительности».

И все же, деканонизируя хрестоматийных американских героев, особенно президентов виргинской «династии», или, как именовал их Бэрр, «хунты» (термин выбран Видалом, как мы увидим, исключительно точно), романист иной раз излишне заостряет здравую в основе точку зрения. Они действительно приступили к строительству американской империи, но отнюдь не всегда ожидали сиюминутного личного материального вознаграждения за свои труды. Что дело обстояло именно так, подтверждают хотя бы ламентации Бэрра по поводу того, что немало отцов-основателей окончили свою жизнь если не буквально в нищете, то в стесненных обстоятельствах. Джефферсон тому выдающийся пример. Побудительным мотивом их деятельности, помимо прочего, было стремление к славе, почитанию потомков.

Что же касается обогащения истории творческим воображением, то, надо полагать, оно состоялось, и это понимают ученые-историки. Профессор Артур Шлезингер, с обычным для него снобизмом высказавшийся о «Бэрре» на страницах журнала «Атлантик» (июнь 1974 г.), тем не менее признал: «Вдохнув жизнь в исторического деятеля, писатели и драматурги могут ошибиться и едва ли изменят суждения специалистов. Но сила их воображения может побудить историков к новому взгляду… В результате творческое воображение может оплодотворить историческую мысль и послужить расширению и обогащению понимания истории».

«Новый» же взгляд, с которым едва ли согласится Шлезингер, направивший свои изыскания в сторону «имперского президентства», заключается, пожалуй, в том, что для должного понимания политического механизма в США нужно помнить: они возникли 200 лет назад и существуют по сей день как олигархическая республика. Римский прецедент в глазах отцов-основателей, гордившихся своим классическим образованием, был бесконечно ценным, ибо указывал на опасность единоличного правления, для стабильности американской модели правления совершенно обязательно рассредоточение власти среди олигархии с сопутствующим ее разделением на законодательную, исполнительную и судебную, а также на федеральном, штатном и местных уровнях. (Здесь и гениальность догадки Видала — Бэрра: виргинская «хунта»!) Плюс отсечение противоположных концов спектра политической радуги, центр которой занимает господство денежного мешка, трансформирующего деньги во власть. Центр стоит незыблемо, хотя на периферии спектра бушуют иной раз ожесточенные бои — за или против классической американской «демократии».