Горит ли Париж?: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Какого черта вы здесь делаете? — спросил Леклерк. Дронн доложил ему.

— Дронн, — продолжал Леклерк, — неужели вы не научились не подчиняться глупым приказам?

Схватив за локоть деликатного капитана, с которым они вместе служили уже четыре года, Леклерк сказал ему: «Я хочу, чтобы вы прорвались в Париж. Соберите все, что у вас есть, и отправляйтесь. Не ввязывайтесь в бой с немцами. Просто любыми путями попадите в город. Скажите нашим, чтобы они держались, мы прибудем завтра».

Дронн развернул свое маленькое подразделение и через 20 минут подготовил для прорыва в Париж. Чтобы вернуть знамя французской армии в столицу страны, Дронн располагал тремя «шерманами», названными в честь наполеоновских битв «Ромийи», «Монмирай» и «Шанпобер», и примерно шестью полугусеничными машинами. Рыжеволосый капитан, которому хотелось бы выглядеть красавцем перед парижанками, имел довольно неприглядный вид. Он не спал уже двое суток; под покрасневшими глазами появились мешки, борода спуталась от пота и грязи. С головы до ног он был перепачкан маслом, порохом и грязью, а на форме виднелись темные пятна пота. Для города, в памяти которого французская армия запечатлелась в образе офицеров в белых перчатках, с явным удовольствием покидавших «странную войну» 1940 года, Дронн был достойным символом новой эры.

В последний раз окинув взглядом колонну, этот человек, которому было суждено стать первым французским офицером, возвратившимся в столицу Франции, забрался в джип. После чего он задал свой последний вопрос.

— Эй, — крикнул он, — здесь кто-нибудь знает дорогу на Париж?

43

В нескольких милях оттуда, на запруженных улицах Лонжюмо, американский офицер потянулся к сумке, лежавшей на полу его джипа. Из нее он извлек две пачки сигарет и протянул их улыбающемуся французу. Француз, в свою очередь, передал ему пакет. Капитан Билл Миллз, начальник оперативного отделения 2-го батальона 12-го полка, входившего в состав 4-й дивизии, выразил свою признательность счастливой улыбкой. Это была карта Парижа, и она решала самую неотложную задачу, стоявшую перед Миллзом в тот августовский вечер.

Продвижение 4-й из Нормандии было столь стремительным, а поставленная перед ней задача столь неожиданной, что в штабе не нашлось детальных карт города и прилегающих районов. Несколько минут назад командир 4-й дивизии, генерал-майор Раймонд Бартон узнал, что она должна будет войти в Париж. Он тут же подумал, что не знает местонахождения своей цели — Префектуры полиции.

Сжимая в руках драгоценный документ, Миллз отправился в штаб. В верхнем левом углу карты он прочитал имя издателя — «А. Леконт». Под ним четким шрифтом был набран заголовок карты, с которой через несколько часов передовые части этой дивизии ринутся наперегонки с солдатами 2-й бронетанковой в столицу Франции. Он гласил: «Удобный маршрут к достопримечательностям города для тех, кто не знаком с Парижем».

Измученные долгой ездой в автомашинах под дождем, при строжайшей светомаскировке, когда немецкие самолеты рыскали над головой, солдаты 4-й дивизии были рассредоточены по трем районам сбора на южных подступах к городу. Для некоторых, как для техника-сержанта Милта Шентона из Тейлорз-Айленда, штат Мэриленд, «Париж был сбывшейся мечтой бедного мальчугана». Для других, как для стрелка Уилли Хэнкока из Ленокса, штат Джорджия, опасавшегося, как все пехотинцы, застроенных участков, это был «еще один большой город в руках немцев по дороге к Берлину и обратно домой».

Для некоторых лежавший впереди город уже имел особое значение. Услышав новость, подполковник Ди Стоун нащупал в кармане полевой куртки потертый конверт. Это письмо было его талисманом. Он носил его с собой с того самого ноябрьского вечера 1943 года, когда отплывал в Англию из родного Форест-хилза в штате Нью-Йорк. Оно было с ним во время высадки в день «Д», сопровождало его в кровопролитных сражениях в Нормандии. Оно довело его невредимым до предместий Парижа, и завтра Стоун сдержит слово, данное его автору. Он доставит письмо в Париж.

Младший лейтенант Джек Ноулз, командир 3-го взвода роты «I» 22-го пехотного полка, и его взводный сержант «Торопыга» Стоун были крайне озабочены в связи с предстоящей переброской в Париж. Командир их роты заявил, что это будет «парад» и они должны будут снабдить своих солдат галстуками. Ни Стоун, ни Ноулз в глаза не видели галстуков с самого отъезда из Англии. Но Стоун был лучшим «доставалой» в дивизии и потому пообещал Ноулзу раздобыть их к утру. «Торопыга» Стоун считал, что Париж стоит парада.

Сержант Лэрри Келли, находившийся в этот момент в тополиной роще на окраине Траппа, был счастлив. Этот белокурый, гигантского роста ирландец из Алтуны, штат Пенсильвания, питал почти мистическую любовь к Франции. В 1917 году, когда ему было 15 лет, он солгал о своем возрасте, был зачислен в армию, восемь месяцев сражался во Франции и был дважды ранен. Он высадился во Франции в день «Д» в составе 82-й воздушно-десантной дивизии, затем был ранен и переведен в полевую артиллерию. Теперь Келли был в восторге от своего назначения передовым наблюдателем американского батальона, поддерживавшего колонну майора Морель-Девиля. Он пообещал себе, что будет первым американцем в Париже. И, судя по всему, обстоятельства складывались так, что это ему удастся.

Когда наступили сумерки, лейтенант Уорен Хукер, командир взвода роты «А» 22-го пехотного полка, взобрался на средневековую наблюдательную башню, находившуюся чуть южнее поля Орли. На вершине у Хукера от восхищения перехватило дух: перед ним лежал Париж, о каждом священном камне которого Хукер читал в книгах по истории и у Александра Дюма. Контуры Нотр-Дам, Эйфелевой башни и Сакре-Кёр казались Хукеру «старыми друзьями». С присущей пехотинцам пессимистичной мудростью Хукер подумал, что ему не суждено будет посетить эти достопримечательности, о которых он мечтал еще мальчишкой. Предназначение его дивизии будет в том, чтобы «пролить кровь в этом городе и двинуться дальше». Хукер с грустью вспомнил строки из стихотворения Роберта Фроста, которое заучивал в школе: «Но я должен обещанья выполнять и мили прошагать, прежде чем лечь спать, и мили прошагать, прежде чем лечь спать».

На всем участке от вершины холма над Севром на окраине Парижа до краев поля Орли усталые и измученные солдаты 2-й бронетанковой прервали на ночь продвижение к городу. Они этого еще не знали, но последние очаги сопротивления немцев были уже сломлены и не попадутся им до самого центра столицы. Дорога на Париж была открыта.

Почти во всех подразделениях дивизии Леклерка в тот вечер, в который солдаты 2-й бронетанковой надеялись отпраздновать триумф в Париже, были потери. Генерал-майор Хубертус фон Аулок сдержал слово: он заставил эту дивизию дорого заплатить за ключи к Парижу. Вдоль дорог, по которым продвигалась дивизия, ее три колонны оставили печальный шлейф обгорелых машин и мертвых тел. Одна из рот Чадского полка потеряла пятнадцать из шестнадцати полугусеничных машин. 3-я рота 501-го танкового полка потеряла треть машин только во Френе.

Потери и простая усталость снизили боевой дух 2-й бронетанковой. Утешало солдат только то, что до Парижа уже было рукой подать. Их путешествие домой почти закончилось.

Теперь уже ни американцы, ни неполадки в моторе не смогли бы удержать Жана Рене Шампьона из экипажа «Морт-Омм». В эту ночь Париж представлялся ему «спящей любовницей», ждущей, чтобы ее разбудили. Рядом со своим «шерманом» «Норуэй» капитан Жорж Бюи распевал песню, которую сам сочинил в Ливийской пустыне. Его наводчик подыгрывал на губной гармонике. Песня начиналась словами: «Все наши пути — это только шаги по дороге к Парижу». Сержант Марсель Бизьян лениво посматривал на небо и вдруг вслух пообещал, что на следующий день он заставит своих бретонских предков гордиться им. Он так и сделает. Водитель танка Бизьян врежется своим «шерманом» в бок «пантеры» на площади Согласия.

Но ни один из воинов 2-й бронетанковой не испытывал больших чувств по поводу предстоящего освобождения, чем сорокалетний лейтенант Чадского полка, наблюдавший, как занимают исходные позиции подразделения, которые возглавят заключительный рывок в город. При виде высокого белокурого парня, стоявшего в полный рост в проезжающей машине из 97-й штабной роты, лейтенант Рене Берт зарделся от гордости. То был его сын Рай-мон. Два года назад, не сказав ни слова матери, этот загорелый двадцатилетний юноша засунул кое-какие вещи в рюкзак и пешком отправился из Парижа в Пиренеи, чтобы вместе с отцом сражаться в рядах Свободной Франции. Вдвоем отец и сын прошли с боями до ворот Парижа в составе 2-й бронетанковой. В этот августовский вечер в самом городе их ждала Луиза Берт, не знавшая даже, живы ли ее муж и сын, не говоря уже о том, что они находятся всего в 10 милях от дома.

Следя за удалявшимся по дороге в Париж долговязым сыном, лейтенант Берт подумал, что через несколько часов вся семья будет в сборе. И тут ему пришла другая мысль. Завтра, 25 августа, у Луизы именины. «Бог мой, — подумал он, — это будут самые счастливые именины в ее жизни».

К воротам тюрьмы «Френе» двое бойцов ФФИ гнали перед собой угрюмого пленного. Они проследовали мимо победителей из 2-й бронетанковой и далее в замусоренный двор тюрьмы. Для Вилли Вагенкнехта, невольного защитника «Френе», это были самые горькие минуты за всю войну. Он был пойман; его пребывание в Париже закончится в эту ночь там же, где оно и началось, — в тюремной камере.

Последняя ночь оккупации опустилась на Париж так же, как и первая, — под отдаленную канонаду. На закате этот надвигающийся звук, казалось, висел над горизонтом, словно вздымающаяся волна, готовая обрушиться на город. Обороняющиеся в Париже немцы готовились в своих опорных пунктах к штурму, который мог начаться всего через несколько часов.

Командиры всех тридцати крупнейших «штюцпунктов» поклялись оборонять их «до последнего патрона». То не были пустые слова. Так потребовал сам Гитлер три недели назад. Это был один из редких случаев на Западном фронте, когда фюрер приказывал произносить эту клятву под присягой. Последний раз так было в Сен-Мало. Там, соблюдая ее слово в слово, защитники окруженной крепости оказали союзникам такое яростное сопротивление, какого они больше нигде не встретят к югу от германских границ.

В Париже, окопавшись в некоторых из самых прекрасных зданий города, немцы готовились сопротивляться не менее упорно. В окруженных бараках СС на площади Республики некий штурмбаннфюрер собрал своих людей, чтобы информировать их о подходе двух эсэсовских дивизий. «Мы будем держаться, — объявил он, — пока они не освободят нас». В Военной школе сержант Бернхард Блахе, чьи подчиненные «поджаривались, как сосиски», у здания Префектуры полиции неделю назад, услышал, как майор Отто Мюллер оповещал своих подчиненных, что они будут «сражаться до конца, как приказал фюрер». Затем строем Блахе увели на предбоевое угощение — вестфальской ветчиной. Речь Мюллера и перспектива погибнуть за Военную школу так расстроили Блахе, что к ветчине он так и не притронулся.

В Люксембургском дворце Марсель Макари и электрик Франсуа Дальби наблюдали, как их немецкие пленители баррикадировали здание, готовясь к последнему бою. Дальби знал, что, несмотря на все его старания, немцы в основном завершили минирование этого прекрасного здания. Он опасался, что они взорвут себя, здание и своих пленников. Того же опасались и жители соседних домов. Они торопливо покидали прилегающие кварталы.

В самом важном «штюцпункте» города — в заложенном мешками с песком вестибюле отеля «Мёрис» — человек, которому было поручено оборонять Париж, встречался с подчиненными. Дитриха фон Хольтица захлестывал редко проявлявшийся на публике приступ гнева. Несколько минут назад один из его офицеров попросил разрешения «выбраться из этой мышеловки». Каковы бы ни были его дальнейшие действия, Хольтиц был намерен обеспечить хотя бы одно: держать своих солдат в железном кулаке дисциплины.

Он напомнил стоявшим перед ним офицерам, что все они подчиняются ему. Ему приказано оборонять Париж, и именно это он и собирается делать. Далее он предупредил, что намерен обеспечить выполнение своих приказов, «если понадобится, то и с пистолетом в руках». Потрясенным офицерам он заявил: «Я лично расстреляю того, кто следующим придет ко мне с предложением оставить Париж без боя».

В тишине, наступившей вслед за его словами, Клаус Энгельмейер, доктор из Вестфалии, получивший назначение в Большой Париж, подумал про себя: «Бог мой, он заставит нас всех умереть в этой гостинице».

44