Горит ли Париж?: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Как всегда в этот ранний час, небольшого роста мужчина в черной фетровой шляпе вошел, минуя двух немецких часовых, под арочные своды, над которыми возвышался восьмигранный купол Люксембургского дворца. Марсель Макари, смотритель дворца, был единственным французом, которому разрешалось свободно входить в это многоэтажное здание, служившее с 25 августа 1940 года штабом для генерал-фельдмаршала Хуго Шперрле и офицеров Третьего флота люфтваффе из его окружения. В то утро Макари шел быстрее обычного; он знал, что накануне, 16 августа, Шперрле и его штаб переехали в Реймс, оставив дворец прибывшим для его обороны эсэсовцам.

Для Макари их отъезд означал лишь конец короткой и требующей скорейшего забвения главы в четырехвековой истории этого здания, которое он так любил. Но этот же факт предвещал и другое событие — оно должно было вот-вот наступить — освобождение Парижа. Вскоре Макари предстояло возвратить в целости своей столице это здание, которое он охранял на протяжении последних четырех лет, как будто оно было его собственным.

Этот массивный, серого цвета дворец превратился для него почти в живое существо. Каждый раз, когда немецкий сапог вдавливал в паркет окурок, Макари почти физически ощущал ожог на собственной бледной коже.

В то утро, как это было каждое утро в течение последних четырех лет, его рабочий день начался с осмотра сокровищ дворца. Вначале библиотека, насчитывавшая 300 тысяч томов, затем над главным входом картина Делакруа «Александр после битвы при Арбеллах помещает поэмы Гомера в золотую шкатулку Дария». Каждый раз Макари смотрел на эту картину с особым чувством облегчения. Только благодаря его настойчивым уговорам ее удалось уберечь от почетного места среди сокровищ известного коллекционера — Германа Геринга.

Наконец, он проходил через Золотую комнату, откуда когда-то правила Мария Медичи, в большой салон мимо огромного полотна, с которого величественный Наполеон взирал на пирующих узурпаторов этого дворца, где он когда-то жил с Жозефиной. Затем Макари решил пройти через Двор славы. Немцы заканчивали там работы по строительству нового подземного убежища.

К своему изумлению, он, всегда имевший свободный доступ в любой уголок Люксембургского дворца, обнаружил, что путь ему преграждает автомат молодого эсэсовца. Мгновенно Макари все понял. Там были выстроены около дюжины грузовиков вермахта, с которых рабочие из ТОДТ разгружали тяжелые деревянные ящики. На каждом была надпись: «Achtung Ecrasit» и нарисован большой череп с костями. Рядом с грузовиками Макари увидел кучу пневматических дрелей и шланг для подачи воздуха. Он все понял.

Немцы собирались заминировать дворец, который он столь ревностно охранял в течение четырех лет. В отчаянии Макари мысленно перебирал возможные варианты спасения дворца. Наконец, ему пришла в голову идея. Есть лишь один человек, подумалось ему, который мог бы помешать немцам. Это был электрик по имени Франсуа Дальби. Он знал каждый дюйм электропроводки во дворце, а именно она и потребуется немцам, чтобы привести в действие взрывчатку.

Люксембургский дворец был не единственным местом в Париже, где в то утро внезапно и под покровом секретности начались приготовления, на которых настаивал Гитлер. Это были не только фабрики и электростанции.

Палата депутатов и здания на набережной Орсей, в которых располагалось Министерство иностранных дел Франции, — они образовали одну сторону ни с чем не сравнимой по красоте площади Согласия — были также заминированы. В других районах завод «Панхард» по авеню Иври, 19, выпускавший узлы к ракетам Фау-2, гигантский комплекс «Сименс-Вестингхаус» в Фонтенбло, телефонные узлы города, железнодорожные вокзалы, мосты — все это готовилось к уничтожению.

На улице Сент-Аман, около парижской городской бойни, сержанты Бернхард Блахе и Макс Шнейдер из 112-го полка связи приступили к размещению одной тонны динамита и двухсот детонаторов, с помощью которых они должны были взорвать центральную телефонную станцию Парижа. В течение четырех лет ее междугородные линии и 132 телетайпных аппарата выполняли роль военного центра связи в оккупированной Франции, который принимал и передавал сообщения по всему Западному фронту от Норвегии до Испании. Начальник сержанта Блахе обер-лейтенант Берлипш намеревался привести всю эту массу взрывчатки в действие с помощью пульта, находившегося в неприметном автомобиле, припаркованном за углом. В это время его коллега лейтенант Дауб должен будет взорвать второй по значению телефонный узел города, расположенный под могилой Наполеона в Доме инвалидов.

В отеле «Мёрис» человек, чьими усилиями были приведены в действие эти приготовления, в то утро второй раз побывал у специалистов по взрывным работам, присланным из Берлина. До обеда они обследовали пять крупнейших заводов. Среди них — автомобильный «Рено» и авиационный пионера воздухоплавания Луи Блеруа. В процессе осмотра они помечали в своих чертежах красными крестами те места, где следует разместить заряды взрывчатки. Эти чертежи и были продемонстрированы фон Хольтицу. Позднее он вспоминал, что на чертежах каждого завода было «маленькое море красных крестов».

Вернувшись к себе, он застал там начальника штаба полковника фон Унгера. Тот молча протянул ему отпечатанную на голубом бланке телеграмму из штаба Западного фронта. Она была подписана фон Клюге и носила гриф «срочно, совершенно секретно». Внимание фон Хольтица немедленно привлекло одно предложение в конце четвертого параграфа за номером 6232/44. Оно гласило: «Приказываю начать в Париже предусмотренные действия по нейтрализации и уничтожению».

Среди беспорядка и хаоса, царивших в опустевшем отеле «Мажестик», метались два человека, отчаянно пытавшихся заполучить подпись. Однако в то утро в этих пустынных и замусоренных коридорах, казалось, не было уже никого, кто мог бы ее поставить. Швед Рауль Нордлинг и его верный союзник Бобби Бендер, по-видимому, прибыли слишком поздно.

Здесь они надеялись завершить четырехдневные усилия, чтобы взять под свое покровительство 3633 политических заключенных, еще оставшихся в Париже, и таким образом спасти их от неминуемой резни. Полчаса назад фон Хольтиц сказал им, что «ему наплевать на политических заключенных». Он был бы готов заключить соглашение об их освобождении при условии, что оно будет подтверждено подписью офицера из штаба оккупационного командования «Франкрейха», от которого он зависел. Для Нордлинга и Бендера это было первым просветом за четыре дня.

Оба они вздрогнули, когда услышали резкий металлический удар, эхом разнесшийся по пустым коридорам. Это майор Йозеф Хухм, начальник штаба оккупационного командования, со злостью захлопнул ящик металлического шкафа. Рядом в камине догорали последние бумаги. Хухм, возможно, был последним офицером, остававшимся в этом огромном отеле. Через несколько минут он сядет в штабную машину, ожидавшую его на авеню Клебер, и направится на восток догонять своих коллег по штабу.

Когда Нордлинг и Бендер ворвались в его кабинет, немец вначале слушал их объяснения с явным нетерпением. Наконец, он сказал, что без разрешения своего начальника, генерала Китцингера, который находился уже в Нанси, он ничего сделать не сможет. Однако от шведа не так легко было отделаться. Он заявил Хухму, что уполномочен предложить «пять немецких солдат за каждого французского политзаключенного, освобожденного оккупационным командованием». Это произвело впечатление на Хухма. Он поинтересовался, какие гарантии может предоставить Нордлинг.

Нордлинг торжественно заверил, что у него есть «все полномочия от самых высоких инстанций союзников». Это уже заинтересовало Хухма. Он будет готов, заявил он Нордлингу, изучить предложение, если оно будет составлено в надлежащей юридической форме. Затем он взглянул на часы. Был полдень. «Через час, — предупредил он Нордлинга, — я должен уехать».

Швед и Бендер выскочили из гостиницы и разыскали юриста, чтобы облечь сделку с человеческим товаром в приемлемую для тевтона юридическую форму. Хухм, будучи, вероятно, убежден, что вернул рейху 15 тысяч солдат, поставил свою подпись под документом из 12 пунктов. Немецким администрациям тюрем предписывалось передать всех политических заключенных из пяти тюрем, трех лагерей и трех госпиталей под попечительство Нордлинга. Когда Хухм расписался, Нордлинг посмотрел на часы. Был час дня. За последние час с четвертью он уговорил немцев заключить соглашение, которое должно было спасти жизни сотням французов.

Во дворе тюрьмы «Френе» шведский генеральный консул Рауль Нордлинг наблюдал, как заключенные выстраивались для переклички. Их было 532, включая трех человек, приговоренных к смерти. Нордлингу пообещали, что на следующий день они будут отпущены.

Нордлинг с нетерпением наблюдал за этой сценой. Дел еще было много. Нужно было навестить еврейских беженцев в Дранси, Роменвильскую тюрьму и лагерь за пределами Парижа, в Компьене. Затем он надеялся остановить поезд, увозивший Пьера Лефошё, Ивонну Панье и еще 2451 человека в Германию.

Дитрих фон Хольтиц попросил карту Парижа. Его рука покружила над ней, после чего толстый палец генерала наугад воткнулся в ее поверхность. «Предположим, — сказал он, вглядываясь в то место, куда попал его палец, — в одного из моих солдат выстрелили здесь, на авеню Опера. Я сожгу все дома в этом квартале и перестреляю всех жителей».

Для достижения этой цели, заверил он своего посетителя, у него достаточно средств. В своем распоряжении он имеет 22 тысячи солдат, в основном СС, сотню «тигров» и 90 самолетов.

Пьер Шарль Теттинже, вишистский мэр Парижа, почувствовал озноб. Сюда его привел анонимный звонок. «Немцы, — предупредил неизвестный, — начали эвакуацию из зданий, прилегающих к парижским мостам. Они собираются их взрывать». Теперь, наблюдая за этим прусским толстяком, столь обыденным голосом угрожающим стереть с лица земли целые районы Парижа, Теттинже мог заметить лишь «мрачную решимость». Он пришел в надежде встретить человека, готового прислушаться к голосу разума; перед ним же был солдафон.

Вновь повернувшись к карте, фон Хольтиц скользнул пальцем вдоль крутых изгибов Сены. «Как офицер, господин Теттинже, вы поймете, — продолжал он, — что я должен принять в Париже некоторые меры. Я считаю своей обязанностью, насколько это возможно, замедлить продвижение союзников».

Сухим хриплым голосом фон Хольтиц уточнил, что он собирается сделать: взорвать городские мосты, электростанции, железные дороги, линии связи.

Оглушенный, Теттинже сидел молча. Этот человек, подумал он, «готовится уничтожить Париж с таким безразличием, будто это деревушка на пересечении дорог где-нибудь на Украине».

Назначенный Виши мэр не питал иллюзий по поводу остававшейся в его руках власти. В это августовское утро он мог сделать лишь одно: попытаться каким-то образом передать этому антипатичному вояке хоть каплю своей привязанности к Парижу. Холодная злость фон Хольтица внезапно и неожиданно дала Теттинже такую возможность. Распираемый эмоциями, коротышка-генерал разразился приступом астматического кашля. Теттинже предложил выйти на балкон, с которого взору открывались скульптуры в саду Тюильри.

Разглядывая простиравшийся вокруг мирный пейзаж, Теттинже нашел аргумент, которого ему не хватало. Внизу, на улице Риволи, проезжавшая на велосипеде хорошенькая девушка в цветастом платье одергивала взметнувшуюся вверх юбку. Чуть дальше, посредине зеленых лужаек Тюильри, будущие мореходы устремляли свои парусники в просторы круглого пруда Ленотра. Через реку в лучах полуденного солнца блестел золотой купол Дома инвалидов, а за ним в безоблачное небо устремлялась Эйфелева башня.

Привлекая внимание к развернувшейся перед ними панораме, Теттинже предпринял отчаянную попытку пробудить чувства в этом казавшемся бесчувственном солдафоне. Слева он указал на серые крылья Лувра, холодным каменным объятием удерживающие внутренние зеленые сады; справа — на безупречную симметрию площади Согласия.

— Генералу, — сказал Теттинже, — приходится чаще уничтожать и реже оберегать. Представьте себе, что однажды вы вновь окажетесь на этом балконе, в качестве туриста, вновь увидите эти памятники нашим восторгам и страданиям и скажете: «Однажды я мог все это уничтожить, но сохранил как подарок человечеству». Генерал, неужели это не стоит всей славы завоевателя?