Галя решила поблагодарить раненного в голову и в руку моряка. Он сидел на прежнем месте, откинувшись спиной на старый, потрескавшийся фундамент.
Наклонившись, Галя сказала:
— Большое вам спасибо. Она моя подруга. У нее парня в Туапсе убили. Зенитчика. Она за него мстить по…
Галя не кончила. Она поняла, что моряк мертв.
ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ
— Сады зацветут завтра, — сказала баба Кочаниха.
Степка подумал, она шутит. Но ни улыбки, ни иронии не было на ее вспотевшем, покрытом порами лице. Прислонив к дереву лопату, черенок которой из-за долгого пользования блестел, как лакированный, она вытерла лицо широким застиранным фартуком. И добавила:
— Позорюй утром. Увидишь…
Ломти развороченной земли у ее ног, не очень темной, а сероватой, пахли теплой сыростью и молоком. Короткая, светло-зеленая трава островками была раскидана по саду. Они были самой разной формы, эти островки, и самых разных размеров.
— Слыхал? — сказала баба Кочаниха. Ей, кажется, надоело окапывать деревья. И она была рада, что Степка подошел к забору, изогнувшемуся, точно дуга, и завел этот пустой разговор. — Слыхал?.. — Она повторила, сделала паузу. Сощурилась.
— Не слыхал, — ответил он.
— Моему деду вчерашнего дня орден вручили. Красной Звезды.
— Хорошо. Орден Красной Звезды — хороший орден.
— Дед заслужил его.
— Честно заслужил. Дед смелый.
— Он шибко смелый, — сказала баба. — Ничегошеньки не боится. Особливо, если выпить надумает.
— Ему виднее. У него запросы… Он столько лет прожил, во всем разбирается.
— Сколько лет… Мудрость, Степан, в голове, а не в бороде.
— Я про это уже слышал.
Баба Кочаниха вздохнула. Потянулась неторопливо к лопате.
Степка пожаловался:
— От Любаши нашей второй месяц письма нет.
— Затерялось, может?
— Погибла Любаша…
— Типун тебе на язык!
— Сон мне снился… Нехороший.
— Расскажи, — насторожилась баба Кочаниха. И выпрямилась…
— Маки красные снились. Любаша среди них дурным смехом смеялась… Ну словно вина выпила.
— К болезни это. К ранению… А больше ничего не снилось?
— Снилось. Да я позабыл… У меня всегда, что ни снится, ничего не помню. А на этот раз глаза у Любки нехорошие были. И смех какой-то дикий…