Она взвесила меня на весах своих глаз. — Кто вы вообще такой, мистер?
— Я — частный детектив.
— Это-то я знаю. На кого вы работаете? И против кого?
— Карл Холлман попросил меня помочь ему.
— Карл? Каким образом?
Я вкратце объяснил ей, каким образом.
— Сегодня вечером его видели по соседству. Вот почему мы с мисс Париш пришли к вам домой — предотвратить любую возможную неприятность.
— Вы считаете, он попытается сделать что-нибудь с ребенком?
— Мы предположили, что такое возможно, — сказала Роуз Париш. — Я не стала бы беспокоиться на этот счет. Наверное, мы немножко рехнулись. Честное слово, я не верю, чтобы Карл смог причинить кому-нибудь вред.
— А как же брат?
— Не верю я, что брата застрелил он. — Она обменялась со мной взглядом. — Ни я, ни он не верим.
— А я подумала, почитав газеты и все такое, что ему это припаяли крепко.
— Так почти всегда кажется, когда подозреваемого преследуют, — сказал я.
— Вы хотите сказать, что это неправда?
— Не обязательно правда.
— Это сделал другой?
Вопрос повис в воздухе. В глубине комнаты медленно, тихо стала открываться внутренняя дверь. В узкую щель проскользнула Марта. В голубых тапочках, похожая на эльфа, она добежала до середины комнаты и остановилась, разглядывая нас огромными глазами.
Миссис Хатчинсон сказала: — Возвращайся в кровать, шалунишка ты этакая.
— Не пойду. Я не хочу спать.
— Пойдем-пойдем, я подоткну тебе одеяло.
Старая женщина тяжело поднялась и попыталась ухватить девочку, которая выскальзывала из рук.
— Хочу, чтобы мамочка подоткнула одеяло. Хочу к мамочке.
Продолжая хныкать, Марта остановилась перед Роуз Париш. Лицо девочки излучало трогательную невинность, которая поднималась вверх, словно невидимая антенна, пока не достигла лица Роуз, встреченная такой же трогательной невинностью. Роуз раскрыла объятия. Марта прильнула к ней и забралась на колени.
— Ты мешаешь леди, — сказала миссис Хатчинсон.
— Она не мешает, правда, солнышко?
Ребенок затих у нее на груди. Минуту-другую мы сидели в тишине. В моем сознании или чуть глубже продолжала пульсировать мысль, пытающаяся собрать воедино клочки и кровавые обрывки прошедшего дня. Мои мысли напугали невинного ребенка, возможно, единственного, кто был абсолютно невинным. Несправедливой казалась оскомина на ее молочных зубах.
Глава 27
Раздавшийся снаружи шум, беспорядочные голоса и топот сапог отвлекли меня от размышлений, и я подошел к двери. По улице шел отряд добровольцев, вооруженных винтовками и дробовиками. Вторая, меньшая группа рассредотачивалась по незанятым участкам, продвигаясь к пересохшему ручью и ощупывая густо заросшую деревьями темноту лучами фонарей.
Человек, руководивший второй группой, был одет в форму. Когда я подошел к нему поближе, то увидел, что это сержант городской полиции.
— Что здесь происходит, сержант?