На военных дорогах: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Правильно. Если мы будем точно ступать на прежние следы, вернемся без всякого риска. Но, я думаю, можно и вперед идти: вон по той тропке.

И правда, вдоль бровки насыпи стояли телеграфные столбы, и мимо них тянулась тропка. Павел Васильевич пенял, что тропку проторили связисты, когда вешали провод; значит, можно и нам идти: тропка испытанная, обжитая.

Посовещались и пошли вперед. В общем, в штабную землянку первой роты я их доставил благополучно и воротился к командиру батальона. Доложил ему, как положено, что приказание его выполнено, а потом детально рассказал про разговор на минном поле. На этом дело и кончилось. Вечером, смотрю, вышел приказ. Василий Павлович назначен командиром взвода, а Павел Васильевич — помпотехом. «Ну, думаю, пришлось все-таки товарищу Алексеенко принимать решение без базиса».

Много времени прошло с тех пор, а вот вспомнил я этот факт и задумался. Может быть, был все-таки базис? Глядите сами: два человека, снаружи совсем одинаковые, попали на минное поле. И тут раскрылся ихний характер. Один первым делом задумался, как бы податься назад. А второй не потерял из виду цели. Раз решено идти вперед — значит, надо идти вперед. Бывает так и в гражданской жизни: переходит, например-, пешеход дорогу, а на него из-за угла выворачивает машина. Сколько раз я видел: добежит человек до середины, а потом замечется — и назад. Только шофера с толку сбивает. Другой перебежит спокойно и идет, куда шел. А этот замечется — и назад.

Может, товарищ Алексеенко понял, у которого из них тверже характер? Впрочем, точно не могу знать — наш командир батальона лишних разговоров не любил и со мной по этому вопросу не советовался.

ПОДГОРКИ

— До сих пор с добрым сердцем вспоминаю я одного человека, с которым надолго свела меня война. Человек этот — товарищ Туликов — служил в нашей роте политруком. Был он молодой, лет двадцати пяти, не больше, а имел высшее образование и авторитетно говорил по-немецки. Книжки он прочитал, наверное, все, какие напечатаны, и, когда спорил с самим комбатом, товарищем Алексеенко, по историческим вопросам, почти всегда верх был его.

Политзанятия и текущие информации товарищ Туликов проводил без всякой подготовки и без тетрадки и, несмотря на это, говорил гладко, как по-писаному — хоть в газете печатай. И не то говорил, что в голову придет, а привлекал достоверные факты, например битву про Бородино или пепел Димитрия Самозванца… И все к месту, куда что ложится. Рассказывает, к примеру, про патриотизм и поясняет, как московские люди зарядили в пушку пепел Самозванца да и выпалили в ту сторону, откуда он с захватчиками пришел. Все года и цифры знал товарищ Туликов назубок. Когда Суворов родился, когда Кутузов — все знал. Даже какого-то Фета, и то год рождения знал. И не только год, а даже месяц и число по старому и по новому стилю. Из Гоголя шпарил, не запинаясь: «Русь, куда же несешься ты, дай ответ…» — и дальше, до самого конца.

Первое время солдаты смотрели на него, как на диковину, задавали разные вопросы, чтобы проверить, собьется или нет. Да где там! Разве его собьешь. Спрашивают, к примеру, сколько в Лондоне народу живет — знает. Когда Америку открыли — знает. Только не мог сказать, сколько звезд на небе и когда союзники второй фронт откроют, а то все знал.

Скоро полюбили мы его за умную голову, а главное за то, что он не возносился, не хвастал своим высоким положением, а держал себя наравне с солдатом и был к нему доверчивый. Политинформации его слушали с охотой, и скоро пошла о нем слава по всей части; он, конечно, знал это, ходил веселый и одним своим видом подымал настроение. Особенно крепко сдружился с ним я, привязался к нему, как к сыну, и, если бы позволял устав, называл бы его не товарищ политрук, а просто Леня.

Авторитет у Туликова дошел до того, что отделенный командир Блаженов помимо воли стал ему подражать и в говоре и в повадках. Правда, это был молодой командир отделения, бывший студент автодорожного института, к тому же с некоторым заскоком в поведении. Родился и вырос он в поселке Подгорки — недалеко от мест, где мы в ту пору стояли, — и без памяти любил вспоминать про свои Подгорки. Соберет вокруг себя бойцов и начинает хвастать: «У нас в Подгорках антоновка — во!» — и складывает кулаки вместе. — «У нас в Подгорках брат голубей водит — одни турмана!..», «У нас в Подгорках на главной Советской улице такой квас продают!..», и пойдет, и пойдет. Только и слышно: «У нас в Подгорках да у нас в Подгорках». Выходило, будто у них там рай не рай, а около того. Бывало, подойдет товарищ Туликов, усмехнется, да и намекнет, что помимо голубей да кваса сейчас в Подгорках существует такая деталь, как немецко-фашистские оккупанты. Блаженов, бывало, вздрогнет, глазами замигает, будто его разбудили. Сидит и молчит и, видно, не может как следует уложить в своей чумной голове этакую неприятность.

Однажды спускают приказ — срочно произвести разведку для переправы через энскую реку и к шести ноль-ноль представить данные в дорожный отдел штаба армии. Мы тогда недалеко от этой энской реки стояли. И никакая она не энская река вовсе, а так, плевая мелководная речушка под названием Рогозиха. Но какая бы она ни была Рогозиха, для переправы положено промерить дно, поглядеть подходы и так далее. Командир посоветовался с Туликовым и направил на это дело двух бойцов, а старшим поставил Блаженова. Все ж таки, рассудили, не простой человек, а специалист — студент автодорожного института.

И вот этот студент выкинул номер, о котором долго помнили в нашей части. Прибыл он на реку под вечер, нашел место перехода, сел в лодку и вместо того, чтобы замерять глубину, принялся глушить рыбу. Солдат, который остался на берегу греть воду для ухи, рассказывал обо всем подробно. Выехал Блаженов на середину реки и стал готовить к броску противотанковую гранату. Где он ее раздобыл, до сей поры неизвестно. Замахнулся он гранатой, и тут случилась беда. Или он в боевых механизмах плохо разбирался, или не ко времени о своих Подгорках замечтался — только граната сработала у него в руках. Конечно, ни от Блаженова, ни от солдата, который на веслах сидел, ничего не осталось. Под утро нашли только одно поломанное весло да на дереве кусок гимнастерки со значком ГТО.

Вот какое чрезвычайное происшествие, а короче сказать ЧП, случилось в нашей части. Ни раньше, ни позже такого позора у нас не бывало. Сколько ни воевал — не помню.

По линии командования спасибо за это, конечно, не сказали. А по политической линии приезжает из Военного совета седой полковник и вызывает политрука Туликова. Спрашивает:

— Как фамилия сержанта?

— Блаженов, товарищ полковник, — отвечает Туликов.

— Сколько лет?

— Не знаю, товарищ полковник.

— Так, — говорит полковник. — Когда Фет родился, знаете. А когда ваш солдат родился, ваш солдат, с которым вы воюете вместе, плечом к плечу, — это вам неизвестно. И как он себя будет вести на ответственном задании, — вам тоже неизвестно. Так какой же вы после этого политический работник?

И еще полковник сказал:

— Говорят, вы неплохо проводите политзанятия и беседы. Что ж. Все это так. Все это нужно. Но когда вы проводите занятия, вы видите перед собой взвод, роту. А вы обязаны видеть каждого солдата в отдельности. Видеть его и знать. Вы обязаны знать, чем этот солдат живет, чем дышит, что видит во сне. Вы обязаны знать все это для того, чтобы помочь ему понять высшие интересы родины, для того, чтобы любить его, да, да, любить и уметь беречь его жизнь.

И еще полковник сказал:

— Солдат на войне не имеет права распоряжаться своей жизнью. Жизнь солдата принадлежит не ему — она принадлежит родине. И если солдату суждено отдать свою жизнь, он должен отдать ее за родину, а не за какую-нибудь уклейку… Какой же вы политработник, если вы не смогли внушить этой простой мысли Блаженову?

В общем, сильно досталось товарищу Туликову. Он получил строгое взыскание, а массово-политическая работа в подразделении была признана плохой.

Вся эта история свалилась на нашего политрука, как карниз на голову. Те люди, которые его ставили в пример и отмечали в приказах, те же самые люди стали его бранить и прорабатывать где попало; поначалу грозились понизить в звании. Конечно, делалось это не со зла, а по службе, чтобы воспитать человека и привить ему волевые качества. Думали небось, как в сказке, вынуть его из холодной воды, окунуть в кипяток, а оттуда — в молоко, и получится после таких процедур из нашего товарища Туликова писаный красавец Иван-царевич, поскольку все данные для этого у него налицо. Однако товарищ Туликов вышел из проработки ошеломленный и перепуганный и, когда я ему улыбался, глядел со страхом, поскольку не знал, что за этой улыбкой в ближайшее время последует… Видно, все, что надо, с человеком проделали, а вот в молоко-то опустить позабыли… Но поскольку наш политрук был человек серьезный и исполнительный, главный урок он усвоил: надо проводить индивидуальную работу с солдатом.

А как ее проводить, с какого конца браться — это он понимал смутно. И спервоначалу действовал как-то неловко и невпопад. К примеру, была у солдат привычка делить хлеб. Вечером отделенный получает буханки на сутки, собирает отделение и режет хлеб на пайки. Режет, понятно, на глаз, поскольку весов в отделении не положено. Одна пайка выходит чуть больше, другая — чуть меньше. Поэтому приходится их разыгрывать. Раскладывают их на плащ-палатке, кто-нибудь отворачивается или закрывает глаза. Отделенный указывает на пайку и выкликает: «Кому?!» Тот, который отвернулся, кричит: Васильеву, там, или Жохову, и солдаты разбирают свои порции — кому что досталось. Не знаю, какой тут порок увидал товарищ Туликов, только после внушения повел с этим решительную борьбу…

Или увидит — сидит вечерком боец, задумавшись. Подходит к нему и спрашивает:

— Чего сидите?

— А что, товарищ политрук?