На военных дорогах: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

И поскольку сейчас мы празднуем годовщину Великой революции, я расскажу вам про 1917 год. Тогда я еще не был артистом. Тогда я был мальчишкой-слесарем и служил недалеко отсюда, в Двинске, в паровозном депо. И вот осенью семнадцатого года, когда так же вот, как сейчас, моросил дождик, меня поманил мастер, дядя Федя, и велел идти на станцию. «Ходят слухи, — сказал он, — что по приказу Керенского броневой батальон хотят направить в Петроград, чтобы стрелять в питерских пролетариев. Если будут грузиться броневики, сообщи сразу». Дядя Федя был большевик. Мы все уважали его. Я вышел на станцию и мок под дождем весь вечер и всю ночь.

Рано утром, смотрю, бегут рабочие. Дядя Федя бежит с винтовкой… «Обхитрили! — кричит, — обошли, сукины дети!»

Оказывается, офицеры пятой армии, опасаясь, что рабочий класс Двинска сорвет погрузку батальона, потихоньку погнали броневики своим ходом в Режицу. Там их должны были поставить на платформы и гнать в Питер.

И вот мы, человек двадцать пять — тридцать, помчались на поезде в Режицу. Никто не думал, сможет ли небольшая кучка людей бороться против шести бронированных машин. Никто не думал об этом! Одна мысль: догнать и не пустить — сверлила наши горячие головы. Мы мчались не на Режицу, друзья, — мы мчались по главному пути истории прямым ходом в революцию!

Артист взмахнул винтовкой и продолжал:

— Подъезжаем к Режице — броневики уже на платформах. О том, чтобы задержать их нашими силами, не может быть и речи. Мы в город. Там — никого, кроме караульной роты. Мы — на гауптвахту. Там человек полтораста заключенных, наших, политических… Не удивительно… Октябрь семнадцатого года!.. Сломали замки… Достали ружья из армейского склада… Откуда-то взялись десять пулеметов…

— Патроны вынули? — спросил меня товарищ Алексеенко, увидев, как артист, в конец распалившись, вскидывает винтовку и прицеливается. Но я не успел ответить. Артист вдруг остановился, словно опомнился, и сказал:

— В общем, броневики вернулись в Двинск… А теперь, дорогие товарищи, мы покажем отрывок из пьесы «Человек с ружьем», чтобы напомнить солдатам и офицерам Советской Армии о первых годах революции.

ДВА ЛЕЙТЕНАНТА

— Как вам известно из истории, — начал Степан Иванович после долгого молчания, — в сорок втором году в Ленинграде была тяжелая обстановка. Враг обложил город с юга и с севера, крепко засел в Шлиссельбурге, и жили тогда ленинградцы на пятачке, и всю остальную, свободную от врага землю называли «Большая земля». Голодали они сильно, получали хлеба по сто пятьдесят граммов на душу: муку зимой сорок второго года возили в Ленинград машинами по Ладожскому озеру, по ледяной «дороге жизни». Шла эта дорога от Кобоны на тот, ленинградский, берег, и ходили по ней машины с прицепами беспрерывно, под бомбежкой и артиллерийскими обстрелами. Конечно, хорошая была дорога, но все-таки не обеспечивала она население полностью, как положено. Много командование думало, как помочь Ленинграду. Разные меры принимало. Решили даже сваи забивать поперек Ладожского озера — мечтали на этих сваях проложить рельсы да пустить поезд. Сами понимаете — не шутка: набить сваи на сорок километров; каждая свая метров двадцать длиной, а сколько их потребуется, таких свай, сосчитать невозможно. Худо, в общем, было. А еще хуже получалось, когда вспоминали о весне. Ослабеет лед на озере, растает, — и нарушится последний путь, последняя связь с Ленинградом. Тут уж никакие сваи не помогут, тут — природа. Надо было во что бы то ни стало врага отгонять. И вот ударили наши в январе сорок третьего года, отбили Шлиссельбург и отбросили врага на Синя-вино. И открылась на Ленинград полоса суши километров в десять шириной вдоль берега Ладожского озера. И стали мы между Лаврово и Шлиссельбургом готовить к весне автомобильную дорогу. Много там собралось народу: и военного, и гражданского. Почти возле самого врага, вдоль поселков, где раньше жили рабочие торфоразработок, настлали наши части железную дорогу, поставили мост через Неву, и пошли в Ленинград поезда безо всякого расписания, через каждые пять минут пошли, как трамваи. Враг бьет снарядами, как бешеный, а они идут. Машинист, бывало, пустит дымок над лесом, потом перекроет клапаны и дальше едет. А враг бьет и бьет по дыму… Об этом я вам когда-нибудь расскажу особо.

Ну, ладно. Поезда идут, а мы в это время готовим шоссейную дорогу, чтобы в весеннюю распутицу нормально машины шли.

Как вам известно из истории, у самого Ладожского озера давно, еще при Петре Первом, выкопали канал, чтобы корабли могли плыть в Питер, когда на озере буря. Земля, вынутая из этого канала, была уложена аккуратной насыпью. Вот по верху этой насыпи мы и гнали дорогу.

Работали мы тогда, как моторы, ни один не глядел на солнышко — душа болела за ленинградцев; видел я, как вывозили их оттуда; и полюбил я тогда этот многострадальный герой-город, как свою родную Мгу. Фонтанку полюбил, и Летний сад, и Пять углов, хотя и не довелось поглядеть ни разу, что это такие за Пять углов.

А враг сидит на Синявинских горах и уж не знает, куда ему из пушек лупить: то по паровозам бьет, то по пустому пути, то по нашим машинам; то шрапнелью ударит, то из дальнобойных тяжелыми, то, уж вовсе голову потерял, стал по болотам зажигательными бить, зажег торф, напустил дыму. Мы кое-как работаем, а ему вовсе ничего не видно, устроил нам дымовую завесу. Однако все-таки бывало, что выходили наши из строя от ихней беспорядочной пальбы.

И вот в марте присылают в распоряжение командира батальона товарища Алексеенко пополнение — двух лейтенантов. Вижу, идут к нам в штаб два парня, молодые, чистенькие, в новом обмундировании, сапоги блестят, ремни скрипят; такие ладные ребята, как будто только с плаката. Отрапортовали, так и так, мол, прибыли в ваше распоряжение. Комбат сломал с пакета печати, стал читать ихние документы.

А к тому времени выбыли у нас командир взвода и помощник командира роты по технической части. Вчера, например, в первой роте убило командира взвода, а сегодня из той же роты повезли в госпиталь помпотеха — аппендицит резать. А на следующий день и пришли к нам два новых лейтенанта. Одного, значит, надо ставить командиром взвода, а второго — на более высший пост: помпотехом роты. И товарищ Алексеенко должен распорядиться — которого куда. С виду дело как будто простое: побеседовал с ними, написал приказ — и до свиданья. А если рассудить поглубже, как привык рассуждать товарищ Алексеенко, то получается не больно просто. Глядите сами: занимались ребята за одним столом не один год, может быть, были друзьями-приятелями, изучили друг друга с головы до пяток, и вдруг — один начнет над другим командовать. Тут надо по справедливости разобраться: который покрепче, того повыше ставить, который послабей — того пониже. А то работа не пойдет: дружба между ними нарушится, обиды начнутся, и, между прочим, на комбата будет недовольство. Люди все-таки, молодые ребята…

Стал товарищ Алексеенко разбираться по справедливости. Поглядел в документы и видит — никакой разницы. Год рождения посмотрел — один у обоих год рождения. Характеристики прочитал — и характеристики одинаковые, как две капли воды, словно под копирку написанные. Партийность проверил — оба комсомольцы. Успеваемость — оба отличники. И словно для смеха одного звать Василий Павлович, а другого Павел Васильевич; только в этом и разница.

Сложил комбат документы обратно в конверт и затеял с ними дружескую беседу. Однако и в беседе никакой разницы обнаружить не сумел: ни Василий Павлович, ни Павел Васильевич много говорить не любили, а на вопросы отвечали кратко и ясно, как положено: «так точно» или «никак нет». Видно, и строевики хорошие, и саперную специальность понимают. Говорил с ними комбат, говорил и под конец спрашивает, кто из них женатый. Раз уж никакой разницы нет, помпотехом надо ставить женатого: ему денежное довольствие больше идет. Оказалось, ни один не женатый.

Подумал командир батальона и говорит: «Вопрос о вашем назначении, товарищи лейтенанты, отложим до вечера. А пока Степан Иванович сведет вас в расположение первой роты». Ну, они, конечно, руку к головному убору и через левое плечо кругом. А мне смешно. Кто слушал раньше, как я рассказывал про нашего командира батальона товарища Алексеенко, тот знает его характер: человек был упрямый и нипочем не принимал решение без сознательного обоснования. Всегда подводил твердый базис. А тут не то чтобы базиса, а даже прицепочки никакой нет. Помню, веду их по трассе, а сам думаю: «Интересно все-таки, кого куда он поставит?»

Участок от Назии до Шлиссельбурга, куда по дислокации должна на днях встать первая рота, был тогда еще не занятый и для проезда закрытый. Я спрашиваю: «Как пойдем, товарищи лейтенанты, напрямик, тропкой, или дорогу станете глядеть?» Один захотел поглядеть дорогу, и второй захотел поглядеть дорогу. Пошли поверху.

А весна тогда стояла протяжная, непутевая — семь погод на день было. То притает, то подморозит, а то и снег пойдет. То вода, то лед. Одно слово — Ладога. Утром поглядишь на осинку — каждая ветка в ледяном кожухе, а на ветках — голодные ленинградские воробьи.

Вот идем мы втроем, а лейтенанты между собой разговаривают. То удивляются, почему у всех убитых лошадей нога задрана кверху, то еще чему-нибудь. Из разговора вижу — совсем необстрелянные ребята, но большие приятели, настоящие друзья. Хорошие из них выйдут боевые командиры. Идем мы так-то, идем, вдруг один из них остановился и нагнулся к земле. Что такое? Смотрю и я. Сверху, с насыпи, снег весь сошел, только инеем за ночь присолило, тонехонько-тонехонько. И вижу: просвечивает сквозь иней черный фанерный квадратик, лежит заподлицо с землей размером с папиросную коробку «Казбек» или немного побольше.

— Осторожно, говорю, товарищи лейтенанты, это не иначе, как противопехотная мина закопана.

— Мы и сами видим, что мина. Мы эти мины проходили в училище, — говорит один.

— Действительно, мина, — говорит другой, — только та разница, что раньше мы их головой проходили, а теперь проходим ногами.

Остановились на месте, стали осматриваться. Видим, метра через полтора — опять мина, немного подальше — еще одна. Так они и закопаны, как положено, в шахматном порядке, поперек насыпи метра через полтора, а вдоль насыпи — через два. Снег сошел — они и показались на свет. Кто их там закопал в прошлом году — немцы ли, наши ли, — неизвестно; известно только, что попали мы на минное поле и прошли по нему метров сто, не меньше. Как мы тогда не подорвались, непонятно. Хоть раз, а кто-нибудь из нас троих наступил на нее, змею. Скорей всего, я так думаю, нас мороз сохранил: грунт был мерзлый, крышки крепко припаяло к земле, сковало морозом, не позволило прогнуться под ногой. Однако дело серьезное. Одна не взорвалась, на это нельзя надеяться — вторая вполне свободно может взорваться. К тому же не все крышки видны; многие землей присыпаны. Вот стоим мы, словно на горячей плите, обдумываем, как быть. А ситуация такая: наверху, на насыпи, значит, мины, справа — откос и канал, там уже вода у закраин, слева — кустарник, там тем более мины. Стоим, думаем, куда двинуться. Василий Павлович говорит:

— Смотрите, как хорошо видны наши следы на заиндевевшей земле. Давайте вернемся по старым следам — только на всякий случай дистанцию друг от друга надо держать, — по следам вернемся и пойдем в роту низом.

Павел Васильевич говорит: