Избранное: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Дед, довольный, улыбнулся.

— Ничего нам не надо, дочка. Повидать бы только госпожу, передать ей нашу просьбу.

— Нет, уж коли пришли, будьте любезны отведать чаю или кофе. Без этого никак нельзя. Я принесу чай с пирожками.

Эта женщина была чернявенькая и худая. Она очень легко ступала по коврам. Через минуту она появилась опять, неся на подносе чай и блюдо с пирожками. Она придвинула к деду поближе низкий столик, а на другой такой же передо мной поставила чашки и пирожки. Они были с мясом и с сыром.

— Здесь неподалеку есть кондитерская, — сказала она. — Там пекут эти пирожки и доставляют сюда специально для угощения посетителей. Раз в месяц приходит счет от кондитера, и мы расплачиваемся. Не думайте, будто госпожа сама печет их. Назмийе-ханым только и умеет, что за собой ухаживать да на свежем воздухе гулять. А ежели господин премьер куда направляется, он непременно берет с собой супругу. Детей у них нет. Мое дело — следить за порядком в доме, чтоб чисто было. Я и в спальной комнате убираюсь. Ах, уж коли быть на этом свете чьей-нибудь женой, так только премьер-министра…

— Что ты такое говоришь, дочка! Не знаю, как тебя зовут. В каждой стране есть свой премьер, и у каждого премьера есть жена. Не забывай, чей хлеб ты ешь. Я, честно говоря, не слишком жалую партию Справедливости. Но то, что ты говоришь, не очень хорошо.

— Ну-ка, повтори, что ты сказал! — вскинулась служанка, уперев руки в бока. — Повтори! Не жалуешь, значит, партию Справедливости?! И откуда ты такой выискался? Зачем сюда пришел? Кто тебя звал?

— Да-а, я не член партии Справедливости. Что из того? Но я ведь турок, не чужеземец какой! Уродился я в деревне Дёкюльджек Сулакчинского ильче. Я гражданин этой страны. И как гражданин имею право прийти к Назмийе-ханым. Не так ли?

— Пейте, пейте чай, пирожки ешьте. Небось с утра голодные ходите. А уж решится ваше дело или нет, это еще неизвестно.

Ну и народ в этих городах! До чего ж люди быстро меняются, как только переселяются на жительство в город! Двуличными становятся. На лице одно написано, а в душе — другое. Трудно понять, какие они по сути своей. Не то что мы, деревенские. Вот эта женщина только что открыла перед нами свое истинное лицо. Она так говорила о Назмийе-ханым, будто та у ней в должницах ходит. Уж то хорошо, что она не прикидывается этакой овечкой, а в открытую лепит, что думает. Не знаю, как деду, а мне эта женщина понравилась. Мне даже показалось, будто она чем-то на мою маму смахивает. Только мама попроще, не такая разбитная. Зато мама самая умная, самая лучшая на всем белом свете.

Как раз в этот миг дверь залы отворилась, и вошла Назмийе-ханым. Она словно бы утопала в целом облаке ароматных запахов. Я хорошо знаю деда и потому уверен, что он сейчас мысленно воскликнул в адрес Назмийе-ханым: «Ай да молодец!» Женщина она была рослая, в теле, вся из себя аппетитная, как баклажанная долма. Мы быстро поднялись на ноги.

— Сидите, сидите, пожалуйста! — нараспев произнесла Назмийе-ханым.

Она не спеша оглядела нас с дедом с головы до ног, потом спросила:

— Вы из Испарты?

— Нет, из Сулакчи.

Еще раз скользнув взглядом по дедушкиной одежде, она перевела глаза на меня.

— Какой славный мальчик. Как его зовут?

— Яшаром его зовут, госпожа. У него приключилось большое горе.

— Отчего вы не едите пирожки? Угощайтесь, пожалуйста. Как от яда есть противоядие, так и на горе, беду управу найти можно. Если будет в наших силах, развеем мы вашу заботу. Так в чем дело?

— Многим мы рассказывали о нашей беде. Кто на смех нас поднимает, кто отмахивается: какая, мол, это беда? Что говорить, на каждую гору свой туман садится: на большую гору — большой, на маленькую — малый. Но ведь и малой горе ее туман большим кажется. Так и мы — никак не можем просвет в тучах сыскать.

Назмийе-ханым дедушка понравился, решил я. Вон как умно разговор повел, и голос у него сделался мягкий, как масло, уважительный.

— Покороче, пожалуйста. Чего вы у меня просите?

Издалека повел дед свой рассказ, с того самого дня, как я поймал птенца, как выходил его, как приручил. О нищете в деревне рассказал дед, об отце, который промышлял торговлей вразнос, как он нанялся сторожить мельницу, как записался поехать в Германию, но только его очередь никак не подходит. Поведал и о семействе Теджира Али, и о поездке отца в Анкару, об его знакомстве с американским охотником, о приезде Харпыра в нашу деревню, о приеме, который ему оказали в доме Карами, об охоте, о том, как американцу понравилась моя куропатка, о подаренном ковре. И еще о том, как отец соблазнился обещанием работы и решил отдать мою куропатку Харпыру. И наконец о том, как отец украл куропатку, хоть и знал о моей привязанности к ней, как самолично отвез ее в Анкару и вручил американцу. Обо всем рассказал дедушка — о том, что Харпыр работает инженером по самолетам в Туслоге, что мы ходили к каймакаму, как он отделался от нас, но мир не без добрых людей, и нас надоумили обратиться к ней, Назмийе-ханым, такой доброй и милосердной. И вот мы пришли и просим помочь.

Слушая долгий дедушкин рассказ, госпожа то низко склоняла голову, то вскидывала взгляд на меня с дедом, то руками теребила свое платье, то в задумчивости поджимала губы. Надо отдать ей должное — она не грызла карандаш.

— Значит, вы пришли ко мне, потому что не видите возможности законным путем вернуть куропатку? Но ведь и я не всевластна. Я не знаю этого американского инженера. Если б я была знакома с его женой, то поговорила б с ней, попробовала б объяснить, как ребенок привязан к птице и как это важно — вернуть ее ему. Но ведь я не знаю этих людей… Как же я могу помочь вам?

— А вот как, дочка, — ответил дед. — У Джевдета Суная есть сын Атилла-бей, он доктор и работает в американском госпитале. Работники всяких там туслогов-муслогов ходят к нему, когда хворают. Атилла-бей знает все их начальство. Говорят, он вообще всех американов знает. Хорошо бы замолвить ему словечко, пусть вызовет к себе этого американа, отчитает как следует и прикажет вернуть куропатку. Ежели мы сами попросим Атиллу-бея, то он просьбу нашу вряд ли уважит. Нам не хочется идти супротив закона, не хочется поднимать бучу. Но все, к кому до сих пор мы обращались, только смеются, заслышав, что речь идет всего лишь о куропатке, и никому из них дела нет до того, что ребенок может умереть в разлуке со своей птицей. Но суть-то, ежели разобраться, вовсе и не в куропатке, а в том, что какой-то инженер, потому-только, что он американ, что богатый, что на его стороне сила, ведет себя у нас в стране, как ему вздумается, пренебрегает справедливостью и законом. Тот, кто может отнять самое дорогое у тринадцатилетнего ребенка, способен и на худшее. В другой раз он отнимет игрушку у трехлетнего младенца, обидит его отца с матерью. А нам говорят, будто мой внук несовершеннолетний и будто отец является его опекуном, следовательно, имеет право отнять у него куропатку. Вот почему мы пришли к тебе, Назмийе-ханым. Можешь и ты посмеяться над нами — воля твоя. Но ведь ты могла бы шепнуть словечко Атилле-бею, он в свой черед — начальнику Харпыра, а тот найдет способ вправить мозги подчиненному…

Деревенские шальвары все туже обтягивали колени служанки, а в ее глазах вспыхнул лихорадочный огонек, она сверлила взглядом то меня, то деда, то Назмийе-ханым. Казалось, попадись ей сейчас, под горячую руку, Харпыр-бей, уж она бы его отколошматила! Эта женщина явно на нашей с дедом стороне. Проняли ее, видать, дедушкины речи до глубины души.

— Немало на этом свете людей неуважительных, — вставила свое слово прислуга. — Даже среди американцев. А нам без конца твердят: они такие культурные, такие развитые…

Кровь отлила от смуглых щек Назмийе-ханым.

— Я расскажу обо всем Сулейману, — молвила она наконец. — А при удобном случае поговорю и с Атиллой-беем. Наберитесь терпения. А пока угощайтесь, пейте чай. Я благодарна вам за то, что вы видите во мне свою опору. Чем смогу, помогу. А сейчас извините, меня наверху ждут. О результатах вам сообщат. Ну, мне пора…