— А его приятель герборист? Его звали Предлаже, да?
— Да, Предлаже, — сказал Жак.
— Он величал себя президентом Линнейского общества Западного Предместья. Он еще интересовался насекомыми, как это, энтомолог, да? Однажды мы раскрасили голубой акварелью вошь и принесли ее в коробке, как он обрадовался, этот Предлаже, он таких никогда не видел, как завопил «новый вид!» и дал нам по пятьдесят сантимов каждому. Мы их скурили, его двадцать су.
Мадам Люка встала, чтобы выйти в клозет, и, покачиваясь из-за большой скорости скорого поезда, вышла из купе. Сердоболь и Люка остались одни. Люка понизил голос:
— Слушай, а дочки Маньена, помнишь?
— Дочки Маньена? — спросил Жак.
— Ну да. Ты что, забыл? Камилла и Доминика.
— Камилла? Доминика? Ах да.
— Ну, наконец-то. Меня бы удивило, что ты их не помнишь.
— Камилла. Доминика. Ну конечно же, конечно же.
— Знаешь, что с ними стало? «Нет». Так вот, представь себе.
Он еще понизил голос:
— Два или три месяца назад я познакомился с одним типом, у которого несколько своих ремонтных мастерских, с типом по фамилии Морсом. Он пригласил меня поужинать. Мы очутились в баре «Ю.Т. А.», знаешь, где это?
— Нет.
— Он представил мне свою жену, и угадай, кто же была эта мадам Морсом!
— Не имею ни малейшего представления.
— Мы только что о ней говорили.
— Камилла?
— Да нет же! Доминика!
— Не может быть. Доминика?
— Доминика. Именно она.
— И что?
— Она стала красивой бабой, ну знаешь, фигура, надушена и все дела. А сиськи, я тебе скажу, так и торчат, а ноги, я их украдкой рассматривал, при ее довольно короткой юбчонке, чего я только там не увидел, короче, до белья.
— Ну и ну, — сказал Жак.
— Но это когда я ее видел в первый раз, — продолжил Люка, еще больше понижая голос. — Ты же понимаешь, что я не мог на этом остановиться.
— Да?
— Да. Я сразу же понял, что такие экземпляры дают.
— И что?
— Так и действительно: дала.
III