Вновь заявилась банда Тотора.
Разыгрывается неплохая потасовка.
— Эй, а вы что? Что вы там делаете? Уснули, что ли?
Эта реплика относится к Жаку.
Раз нужно, значит, нужно. Жак выходит вперед и прямым в челюсть сбивает с ног одного из своих противников, апперкотом в солнечное сплетение укладывает второго, и вот уже с разукрашенной физиономией на пол валится третий. Браво, браво, вопит режиссура. Ну уж нет, протестует массовка. Мы здесь не для того, чтобы получать в рожу по-настоящему, это уже не игра.
Жак садится и задумчиво смотрит, как спорят эти люди.
— Ну, — говорит Мартина, — ну и насмешил же ты меня.
Ее зовут Мартина. Они выходят вместе. Жак извиняется перед коллегами, извиняется с искренним смирением. Одновременно (и однопричинно) получает поздравления и воодушевления. Просто невозможно, чтобы ему не дали какую-нибудь маленькую роль, не большую, маленькую, в следующем фильме.
— Ну, — говорит Мартина, — вот ты уже и выплыл. Теперь полетишь вперед, как на парусах.
— Мне наплевать, — говорит Жак.
— Так всегда говорят, но я в это не верю.
— Уверяю вас.
— Можно перейти на «ты», раз мы оба актеры.
— Если хочешь. Пойдем выпьем чего-нибудь?
— А как же.
Они спустились по улице Коленкур до самых могил[147]. Уселись на террасе.
— От кладбищ в городе больше воздуха, — сказала Мартина, — можно свободно вздохнуть.
— Меня это не смущает, — сказал Жак. — Смерть или что-то другое, мне все равно.
— А ты их много видел, мертвых-то?
— Наверняка меньше, чем ты, — сказал Жак, — ты же препарировала трупы.
— И даже живых, — сказала Мартина, — но только животных.
— А ты препарировала вшей?
— Конечно.
— Иногда я представляю, как препарируют меня самого.
— Очень весело.
— Кроме этого я уже привык думать о своей смерти каждый вечер, укладываясь спать. Я вытягиваюсь на кровати, натягиваю одеяло на лицо, это саван, и потом — все, я мертв, я начинаю гнить, вонять, меня начинают подтачивать черви, я разлагаюсь, я разжижаюсь, я уничтожаюсь, от меня остается только мой скелет, затем мои кости крошатся и мой прах развеивается. Каждый вечер.
— Ты мог бы думать о чем-нибудь другом?
— Мог бы. Запросто. Но я сам хочу думать об этом. Я хочу укротить свою гордыню. Если бы я ее не укрощал, то считал бы себя бессмертным. Ты не замечала, какими бессмертными мы себя ощущаем, когда об этом не думаем?
— Может быть.
— Я, видишь ли, ненавижу тщеславие. Поэтому стараюсь себя унизить.
[147] Т. е. до кладбища Монмартр.