Город и столп: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Я вполне обыкновенный, — сказал Джим, почти веря в то, что говорит.

— В самом деле?! Возможно. Во всяком случае ты поздно начал и, мне кажется, ты не очень-то прикипаешь к другим. Не думаю, что ты когда-нибудь сможешь полюбить мужчину. Поэтому я надеюсь, что ты найдешь женщину, которая будет тебя устраивать, — Салливан умолк.

Джим не отвечал. Он никогда не рассказывал Салливану про Боба, и все же Салливан помог Джиму разобраться в самом себе. И теперь Джим понимал, что он такой же, как и все они, мало чем отличается от всей этой породы. Это новое знание о себе взбудоражило Джима. Если он действительно такой, как и все они, то что за будущее его ждет? Бесконечные метания, беспорядочные связи, поражения. Нет! Это невозможно. Он другой. И Боб тоже другой. Разве ему не удалось водить всех их за нос, даже таких, как он сам, даже Салливана.

Он загнал это непрошеное знание в ту часть своего мозга, где хранил все неприятные воспоминания. И, избавившись таким образом от правды, вдруг обнаружил, что все-таки слова Салливана ранили его. Неужели он действительно настолько холоден в отношениях с партнерами? Может, и да. С Шоу и Салливаном. Но не с Бобом. В какое отчаянье он впал, каким одиноким чувствовал себя, когда Боб уехал. Нет, он способен любить, по крайней мере того, кто мог бы быть его братом. И хотя Салливан вряд ли годился для роли такого желанного близнеца, он хоть был умнее Шоу, ничего от него, Джима, не требовал. Поэтому Джиму было легко с ним, он ему не лгал и даже чувствовал к нему какую-то привязанность.

— Я думаю, ты просто бедолага, — Салливан перевернулся на живот и взглянул на Джима. — Ты будешь всем нравиться, но сам при этом будешь оставаться словно сторонним наблюдателем. Глубоко тебя ничто не затронет, хотя в один прекрасный день ты, может, и встретишь женщину, которая тебя устроит. Но женщину, а не мужчину. Ты не такой, как все мы, которым нужно зеркало. Это по-своему возбуждает, но в то же время это очень печально.

— Я этого не понимаю, — сказал Джим, который на самом деле прекрасно все понял, но предпочел сохранить свою тайну, воспоминания о хижине на берегу коричневой реки. Когда-нибудь он еще раз переживет все это и круг его жизни замкнется. А тем временем он будет познавать этот мир, ублажать себя и тщательно прятать свою тайну от тех, кто ищет его любви.

В феврале контракт Салливана был возобновлен. Несколько дней спустя по случайному совпадению Шоу обзавелся новым любовником. Джим постарался избежать обязательной сцены прощания, но Шоу ждал этого момента два месяца, поэтому доиграл ее до конца. Заранее зная, что его ждет, Джим утром упаковал свои вещи и попытался уйти из дома, но Шоу настоял на прощальной совместной тайной вечере, где Джиму была отведена роль Иуды. И Джим остался.

В течение почти всей трапезы Шоу молчал, изображая муку мученическую, терновый венок, терзающий его чело. Заговорил он только после кофе. Начал он низким голосом, скорее печальным, чем гневным.

— Полагаю, вы с Салливаном намереваетесь уехать?

Джим кивнул. Шоу страдальчески улыбнулся:

— Стыдно, Джим, стыдно. Я так рассчитывал на тебя. Я ведь в самом деле чувствовал, что на сей раз это настоящее, что это надолго. Я некоторым образом как бы невиновен, я думал, что ты особенный, а ты такой же, как все. Не то что бы я тебя обвиняю, — быстро добавил он, желая казаться справедливым. — Я знаю, нелегко жить с таким человеком, как я, да еще когда все вокруг пытаются разрушить то, что ты создал. Видит бог, я знаю, как сильны эти искушения. Противиться этому может только чертовски сильный человек или тот, кто любит. Но ты не то и не другое. В этом нет твоей вины, я тебя не упрекаю. Как я могу? — Шоу не желал, чтоб его прерывали, а потому старался казаться объективным. — В конечном счете, на любовь способны лишь немногие. Ты слишком молод, и я должен был это учитывать. Ты можешь любить только себя, и теперь, когда ты предал самое сокровенное в наших отношениях, ты готов переехать к этому писателю, к этому неудачнику, который так же, как и ты, не способен на глубокое чувство. Да, я наслышан о Салливане, — мрачно сказал Шоу. — Ты, конечно же, этому не поверишь. Ты должен узнать обо всем. Я говорю тебе все это лишь потому, что все еще люблю тебя, несмотря на то, что ты сделал. И еще чтоб показать тебе, что не сержусь. В сущности, я даже счастлив, потому что у меня теперь есть Питер, который будет жить со мной.

Он замолчал, готовый защищаться, но в этом не было нужды. Джим вежливо смотрел на него, думая о том, когда прилично будет уйти. Несколько обескураженный его молчанием, Шоу попытался пройти по воде:

— Я уверен, что Питер сможет мне ответить любовью в той степени, в которой я сам ее даю. По крайней мере, я надеюсь на это. Должны же когда-то закончиться и мои несчастья. Не хочу, чтобы ты думал, что я тебя обвиняю, Джим. Нет, нет. Я знаю, как тебе, должно быть, было трудно. Ведь ты по-настоящему никогда не любил меня, но, по крайней мере, ты со мной был честен. Ты никогда не говорил, что любишь. Но поскольку ты никогда и не говорил, что не любишь меня, я так надеялся и даже верил, что ты меня все же хоть немного да любишь. И только теперь, когда у меня есть Питер, я могу взглянуть на то, что у нас было, на нашу связь, отстраненно и с полным пониманием. Я вижу, что ты просто был зелен. Я и сам виноват, что пытался достичь невозможного.

Джим узнал эту фразу. Это были заключительные слова из его последнего фильма. Крылатые словечки из сценариев нередко закрадывались в речь Шоу.

— Я надеюсь, — продолжал Шоу, подставляя вторую щеку, — что ты поймешь это, прежде чем сделаешь больно и Салливану. Да, я признаю, ты мне сделал больно. Очень больно. Но я на тебя не в обиде. Единственное мое качество, которого ты не найдешь ни у кого больше, я всегда прощаю. Но простит ли Салливан?

Джим пытался изобразить интерес к этому новому вопросу. Ему было известно, что ответ на него вскоре будет получен. Так оно и случилось:

— Понимаешь, Пол Салливан не обычный человек, в этом нет никаких сомнений. Его пригласили сюда, чтобы привлечь снобов, по крайней мере, они на это рассчитывали. Он настоящий интеллектуал, и я думаю, ленивые из Гринвич-Виллиджа считают, что он просто замечательный, хотя он не написал ни одного настоящего бестселлера или какой-нибудь вещи, которую хоть кто-то читал. Уж я-то точно не читал. Конечно, у меня и времени читать особо нет, но ведь я прочел всех классиков: Вальтера Скотта, Дюма, Маргарет Митчел и всю эту братию. А уж они-то были популярны! — Он замолчал, поняв, что перебрал с этой популярностью. — Во всяком случае дело не в том, хороший он писатель или нет. Важно другое. Умеет ли он чувствовать? Достаточно ли он зрелый человек, чтобы прощать тебе твои недостатки? Говорят, он довольно жестоко поступил с одним парнишкой, но я уверен, что тебе повезет больше. Я хочу, чтобы ты был счастлив. Я действительно этого хочу, правда, — улыбка во все лицо почти скрыла ненависть в его глазах.

В этот момент в холле послышались шаги, и в дверях появился темноволосый юноша. Шоу воскрес из мертвых:

— Входи, Питер, выпей с нами кофе. Джим задержался, чтобы попрощаться.

До Салливана Джим не знал человека, которому собственные страдания доставляли бы такое странное наслаждение. Преследуемый неудачами, профессиональными и личными, не умея выпускать пар, как это делал скандалист Шоу, Пол Салливан имел одну отдушину, писательство. Но даже в своем творчестве он был так расчетлив, так сдержан, что в его книгах присутствовала лишь едва заметная горечь, легкое недовольство миром, который в общем-то был не так уж суров к нему. У него были заботливые родители, пока в шестнадцать лет он не порвал с католицизмом. Его тогда долго уговаривали, но он был непоколебим. Даже семейный духовник отступился от него, изумленный таким неожиданным отступничеством. Никто не подозревал, что он отказался от церкви из-за своего гомосексуализма. Долгое время пытался он изгнать этого дьявола из своего тела, яростно требуя от бога, чтобы тот избавил его от этой противоестественной наклонности. Он непрерывно молился, но, когда в конце концов Бог предал его, он обратился к черту. Он изучал книги по магии, отслужил черную мессу, пытался продать свою душу дьяволу, чтобы только освободиться от похоти. Но и дьяволу он тоже оказался не нужен. И тогда Пол Салливан отрекся от религии вообще. Какое-то время Пол был счастлив, по крайней мере Салливан доказал себе, что может быть свободным. Однако счастье его было недолгим. В школе он влюбился в молодого спортсмена. Прошло несколько месяцев, прежде чем он решился заговорить с ним. А за эти месяцы он только и мог, что сидеть рядом с ним в классе, смотреть, как он играет в бейсбол, и ждать. Наконец однажды вечером, когда все ушли домой, они встретились возле школы. Парень заговорил первым. После этого все шло как по маслу. Хотя Пол был хрупким и застенчивым, все принимали его как мальчишку. Все знали, что он много читает, и за это его уважали, а потому спортсмен, подружившись с ним, не терял своей репутации. Так все оно и началось. Вместе они проводили сексуальные эксперименты, и Пол был счастлив как никогда после этого, и вполне был удовлетворен тем, что и небо и ад забыли о нем. Но на следующий год все изменилось. Спортсмену нравились девушки, а он в свою очередь нравился им. Потому Пол был покинут и страдал. Он стал еще более застенчивым, еще более замкнутым. Он ни с кем не дружил. Родители беспокоились за него. Мать Пола была уверена, все его несчастья из-за того, что он отказался от Бога и церкви. Он не стал ее разубеждать. Ведь не мог же он рассказать ей, что разделило его с остальными и внушило какое-то смутное ощущение превосходства над гетеросексуальным миром, пусть и основывавшееся всего лишь на том, что у него была тайна, о которой они не могли догадаться, свое виденье мира, им не доступное. Но в то же время он ненавидел себя за то, что без тела другого мужчины он не мог чувствовать себя совершенным. Он нравился женщинам. В особенности женщинам постарше. Они были добры к нему, и в результате он хорошо изучил женщин. Тогда как его сверстники пока изучали всего лишь девичьи тела. Но это знание дорого ему обошлось. В какой-то момент у этих милых собеседниц появлялась мысль, что за доверительными разговорами может последовать продолжение. Почувствовав эту перемену, он пускался в бегство.

В семнадцать лет Пол уехал в Гарвард. Впервые в жизни оказался он в атмосфере терпимости. Вскоре он обзавелся друзьями, все они хотели сочинять книги. Под их влиянием он с головой ушел в сочинительство. Когда отец предложил ему поступить в школу бизнеса, его реакция была такой бурной, что этот вопрос никогда больше не поднимался. В колледже Пол написал свой первый роман, о молодом человеке, который хотел стать романистом. В те годы популярностью пользовался Томас Вулф. Роман был отвергнут всеми издательствами, которым Пол его предлагал. Он также писал стихи, и некоторые из них были опубликованы в маленьких журнальчиках. Пол уверовал в свой поэтический талант, и покинул Гарвард, так и не получив степени. Он порвал все связи с семьей, отправился в Нью-Йорк и, перебиваясь случайными заработками, написал роман об ожесточенном молодом человеке, который перебивается случайными заработками в Нью-Йорке. Роман естественно получился незрелым, с марксистскими идеологиями, и лишь неприязнь к католицизму была подлинной. Книгу опубликовали, и он приобрел репутацию многообещающего молодого человека, живущего в Нью-Йорке, просто кишащем многообещающими молодыми людьми. Однажды он попытался взбунтоваться против собственной природы и женился на девушке одних с ним лет. Ничего путного из этого не вышло. Женское тело вызывало в нем отвращение, ему нравились лица женщин, но не их тела. Ребенком он однажды увидел, как раздевается его мать, и вид ее дряблого тела привел его в ужас. С тех пор все женщины вызывали у него ассоциацию с матерью. Не только табу, но и нечто неэстетичное. Жена ушла от него, и брак был расторгнут. У Пола было множество связей, одни из физической потребности, другие от скуки, а немногие по любви или оттого, что он считал любовью. Все они заканчивались плохо, и он не понимал почему. Конечно мужчины, которых он любил, были простоватыми бисексуалами, обычно спортивного типа. Они предпочитали тихую гавань семейной жизни пикантным наслаждениям гомосексуальных связей, поэтому Пол стал наведываться в те бары, где всегда можно было найти парня, готового провести с ним ночь за деньги, и своим равнодушием причинить ему ту боль, к которой он уже успел привыкнуть и в которой втайне нуждался.

Он жил один и почти ни с кем не встречался. Он много путешествовал и писал романы. Он вкладывал в них все. Но результат был неутешительным. Его книги хвалили, но всерьез не принимали. Он зарабатывал достаточно, чтобы хватало на жизнь, но числился в середнячках. Он искренне презирал плохие романы, которые шли нарасхват, но по секрету завидовал их авторам. Пусть их ругала критика, но деньги они зарабатывали немалые. И все же он продолжал писать. А что ему еще оставалось? Настоящей жизни у него быть не могло, только ее эрзац — писательство. Становясь старше, он преднамеренно все шире открывал себя страданию. Он как бы подпитывался им, даже становился сильнее. Но горечь никогда не оставляла его, и в глубине души он по-прежнему был все тем же мятущимся мальчишкой, который когда-то отслужил черную мессу. Он был убежден в том, что дьявол рано или поздно наградит его беззаветной и взаимной любовью. С мужчиной или женщиной — ему все равно. За это он был готов отдать свою душу. Со временем Пол настолько привык к жизни без любви, что ему пришлось подыскивать для себя новые и более изощренные мучения. И вот он решил последовать за теми легендарными проклятыми душами, которые продали свое искусство золотому тельцу и отправились в апельсиновые рощи Калифорнии. После долгих переговоров — продавать себя занятие нелегкое — одна из киностудий согласилась заплатить ему ту цену, которую запрашивал его агент. И Пол переехал в Голливуд, где впал в отчаянье, обнаружив, что очень даже доволен собой. К счастью, вскоре он встретил Джима, и сразу же снова почувствовал себя уязвимым. Их связь выглядела многообещающе и открывала перед ним безграничные возможности для самоистязания. После разрыва с Шоу Джим и Салливан перебрались в Новый Орлеан. Они остановились в большом отеле в современной части города и принялись исследовать французский квартал с его узкими грязными улочками, низенькими зданиями, железными мостками, длинными окнами со ставнями и, конечно же, с тысячей баров и ресторанов. Особенно на Бурбон-стрит, где ни днем ни ночью не умолкали звуки джаза и где ни на минуту не прекращался круговорот. Моряки с кораблей и фермеры в поисках чернокожих девиц с колючими волосами. Девицы хихикали, бросая откровенные взгляды, и обещали доставить удовольствие.

Несмотря на жару, ночь в Новом Орлеане возбуждала. Столько надежд парило в воздухе, столько сулила наслаждений сама эта атмосфера. Джим и Салливан, как паломники Голгофу, один за другим посещали бары, слушали негритянских певцов, поглядывали на мужчин и шлюх. Такое времяпрепровождение без чувства вины или какой-либо заботы о будущем было приятным.

По утрам Салливан работал над романом (история безответной любви, рассказанная с чувством легкой горечи), а Джим осматривал достопримечательности. После полудня они ходили в бассейн, по вечерам они посещали бары, где собирались гомосексуалисты — притворялись скучающими и ничего не подозревающими туристами, — но провести им никого не удавалось. В особенности их заинтересовал бар под названием "Шенонсо". Он расположился на тихой улочке на окраине французского квартала и целиком занимал старое каменное здание с облупившимися стенами. В дальнем конце помещения в камине горел огонек, пылали свечи, а из музыкального автомата раздавались тихие популярные песни. Атмосфера здесь была такой мирной, что даже самые буйные клиенты вели себя вполне пристойно. Крики их звучали приглушенно, свист был едва слышен, а уж о бузе и речи не могло идти. Джим и Салливан всегда садились за столик у огня, откуда могли наблюдать, как приходят и уходят мужчины и женщины, разыгрывая перед незнакомыми людьми различные ритуалы ухаживания. Наблюдая за этим зверинцем, Салливан обычно тихим голосом говорил такие вещи, которые ни за что не сказал бы в других местах, а Джим слушал его как всегда, надеясь узнать что-то новое о самом себе. Но Салливан говорил только о других.

В марте Джиму исполнилось двадцать лет, и он вдруг начал размышлять над всем тем, что случилось с ним с тех пор, как он покинул Вирджинию. Все было так, словно он в течение этого времени намеренно искал приключений, чтобы в старости можно было рассказывать о них, сидя в какой-нибудь лавочке в Вирджинии вместе с другими стариками. Хотя, конечно же, всего он все равно не сможет рассказать. Временами он спрашивал себя, ведет ли Боб такой же образ жизни. Ему хотелось бы думать, что нет. И все же, если они действительно как два близнеца, если они настоящие близнецы, Боб, вероятно, занят тем же, чем и он, Джим. Нелегко было во всем этом разобраться, но когда-нибудь он узнает ответ, а сейчас он просто приобретает жизненный опыт.

День рождения Джима они отпраздновали в баре "Шенонсо" при активном участии владельца бара — толстого хлопотливого человека, который прежде был художником-декоратором в Нью-Йорке, но теперь исправился. Он знал только их имена, но подозревал, что они богаты или имеют вес, или и то, и другое, но был достаточно рассудителен и вопросов лишних не задавал. И потом, другие клиенты были в восторге от этих двух молодых людей, а это было полезно для бизнеса.

— Пол, Джимми! Как дела?

Он улыбнулся Джиму, своему любимцу, и Джим улыбнулся ему в ответ. Ему нравился владелец, хотя тот и бывал по-матерински докучлив.

— Что подать?

Они заказали пива, и хозяин сам принес его. Затем он подсел к их столику.