Андрей Ярославич: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Город — как взятый с бою, буйным весельем одоленный…

Андрей Ярославич тихо засмеялся…

Ночами напивался он вина и ложился с женою пьяный…

Эти свадебные дни измучили его душу. И ему уже было все равно, как простится с дочерью Даниил, что она скажет отцу. Простившись с дочерью, Даниил с ним говорил наедине. Сказал, что следует не упускать из виду Александра, следить за его действиями…. Но это ведь ясно было!.. Андрей кивнул устало. Тесть посмотрел на него испытующе и немного сумрачно.

— Дочь у меня одна, — заговорил, — верных людей хочу с ней оставить здесь. Сын дворского будет при тебе, и дружину ему дам. А жена его останется при Марыне…

«Он не доверяет мне в полной мере, — думал Андрей, — но это не обидно. И разве возможно по моим обстоятельствам полностью довериться мне, положиться на меня?»

Уговорились сноситься письмами через тайных гонцов…

Дворский Андрей тоже прощался со своими близкими. Он уже знал о решении князя оставить Константина и Маргариту во Владимире. Это было разумное решение. А разве когда-нибудь его повелитель принимал решения неразумные? Но это решение приносило дворскому много горя. Мужественный в битвах, беспощадный в захваченных городах и селениях, он очень любил своего единственного сына, чертами красивого лица Константин так напоминал свою мать, покойную жену дворского, которую полководец все не мог забыть. К услугам полководца были женщины покоренных, поверженных городов и селений, он был богат, мог иметь много красивых молодых наложниц. Но с тех пор как юным еще воином, проезжая по узкой немощеной будайской улочке, поднял голову и увидел в окне богатого дома красавицу Катарину, он любил одну лишь ее, был с ней мягок и нежен. И теперь ему тяжко было расставаться с сыном и невесткой, которую он любил, как родную дочь.

Константин и Маргарита стояли перед ним. Он смотрел на лицо сына, на его мягко очерченные скулы, округлый подбородок с едва приметной ямочкой, красивые русые волосы. Карие глаза юноши грустно глядели из-под темных русых бровей…

— Дети мои! — говорил отец. — Горько мне расставаться с вами, печаль в моей душе. Но я — верный слуга своего повелителя, и вы будьте таковыми. Иными будете — не будет над вами благословения моего!.. — Голос его задрожал и прервался… И вдруг он закрыл тяжелыми ладонями лицо и начал всхлипывать громко и хрипло…

Маргарита бросилась к нему, отняла от лица его ладони и целовала их порывисто.

— Отец!.. Мы свидимся!.. Непременно свидимся! — повторял Константин.

Дворский благословил своих детей.

— Ты не будешь стыдиться нас, отец! — Константин взял его руки в свои и целовал бережно…

Наконец все гости покинули город Андрея. Снова явились близкими ему Темер, Тимка, Анка, те, кого он и не видал, пока длилась свадьба. Очень хотелось отдохнуть, привести в порядок мысли, все-все обдумать. Но нельзя было. Требовалось вникать в дела правления, писать письма. Даниилу, следить, как там в Новгороде Александр и митрополит Кирилл, уехавший также в Новгород. Дошли слухи о том, что Александр снова болел, но поправился и строит планы женитьбы старшего своего сына, Василия, и планы эти стоят в какой-то зависимости от Александровых намерений завоевания корелов. Стало быть, вновь идет речь о свейских землях, намерения Александровы — в опасной близости от них…

Но пока не только Андрей, но даже и Даниил не мог составить себе представления о возможных действиях Александра. И после, когда Александр уже начал действовать, оба удивились: как просто было бы заранее угадать! Но не угадали…

Пришла зима. Теперь Андрей видел ясно, в городе есть люди, супротивные ему. Александр и Кирилл уехали, но оставались их сторонники. Можно было сказать, что в боярстве составилась партия противников Андрея. В чем-то он и сам был виновен, он отдавал себе отчет. Самыми ближними его людьми сделались Тимка, Темер, Константин, Андрей Василькович и Дмитр Алексич. Эта группа могла вызвать определенное раздражение, неприязнь у иных бояр. Константин был чужой во Владимире, он был человек Даниила Галицкого. Темер и Тимка были низкородными, а фактически именно в их руках сосредоточилась реальная власть, они правили княжеством и совершали это вовсе не дурно, поскольку люди бывалые, с опытом. Но родовитые владимирские бояре предпочли бы править сами. И наконец, Василькович и Алексич никому, разумеется, а знатности не уступали, но были они слишком молоды, и потому их пребывание при дворе сердило бояр постарше… Но в этом во всем ничего не было необычайного, это при всех дворах, у всех правителей бывает. Пожалуй, совсем иное можно было бы полагать необычным, да и то смотря как глянуть… А дело было в том, что Андрея полюбили в городе и в окрестностях. Его любили именно за то, за что по определенным понятиям и не следует любить. Любили за то, что он умен странным каким-то разумением, за то, что у него жена — совсем девочка, за то, что он красив и молод, за то, что носит красивые дорогие платья цветные и выезжает пышно на коне красивом; любили за его зимние охоты, умело слаженные Тимкой, и за пиры, где не было непристойностей, потому что он не хотел, зато вкусное кушанье подавалось и вина заморские, и пелись хорошие ладные песни. Любили за то, что был он жемчужной тучей — щедро, без оглядки одаривал подарками дорогими, нищих оделял… И был он беззащитный на ладони княжества своего, словно жемчужина в оправе серебряной драгоценная, которую в бережении надо иметь…

Жизнь вроде бы заладилась, и мирно заладилась. Но Андрей понимал, что испытание предстоит неизменно, испытания не миновать… Он уже хорошо понимал свои недостатки, знал, например, что он плохой тактик и стратег. Войско, воинскую подготовку дружинников поручил он Константину, и тот справлялся хорошо. Самому Андрею более по душе было искусство поединка, и он часто упражнялся в сражении на мечах, как учил его с детства Лев, и в поединке в рыцарских доспехах, как видел в Галиче. Алексич, Василькович и Константин были ему во всем этом верными товарищами. Здоровые, веселые, молодые, все они могли подолгу размахивать мечами и копьями и скакать на горячих конях…

Но и книжные свои занятия Андрей не забывал. Продолжал собирать библиотеку книг, русских и чужеземных, переписанных красиво. Более того, последнее время его все тянуло писать самому. И случалось, подчеркивал иное в книге, что особо нравилось, ему, или на полях делал замету о том, что писано-де добро, хорошо. Он стал цеплять на ремень кожаный, которым иногда подпоясывал рубаху, кожаный узкий мешочек с писалом — заостренным роговым стерженьком, а рукоять выточена в виде турьей головки. Но не один Андрей писывал на полях. В своих книгах находил он приписки самые разные. Однажды, в дурном настроении, сидел он вечером при свечах над купленными недавно житиями Алексея Человека Божьего и своего любимого Андрея Константинопольского в одной книге. Медленно листая плотные страницы, он замечал, чем же несходна эта книга с другими описаниями жизни тех же святых. Внезапно на полях греческого текста увидел он стихи, написанные по-русски. Тотчас эти стихи глянулись ему, и он прочел их в увлечении несколько раз…

Андрей читал, чувствуя себя нечистым, вот таким вот тяжелым для земли…

Воскресла память о давней детской чистоте, о желании чистого пути для себя. Но казалось таким далеким, таким невозвратным… И от этого сделалось так мучительно!.. Обмакнул писало в чернильню и быстро начал писать в книге же, на полях… Но и на другой день хотелось писать. Велел приготовить чистые листы… Нашло на него, писал быстро, и будто душа изливалась в словах… Вспомнился старый отцов пестун с прозванием смешным — Козел и рассказы его о походах давних, о богах языческих… Андрей ведь и поныне часто поминает его за упокой… Митус Галичанский вспомнился, и Андрей теперь на себе испытал, как это бывает, когда весь, всем своим существом бываешь на себе сосредоточен, и оттого — столь многое видишь… Хотелось излить свои предощущения судьбы своей, Андрей писал о походе, о битве, но битва эта не была победоносной, князь был побежден и пленен, но это его не позорило, нет… Андрей почти неосознанно предполагал свою судьбу; и чувство, что вот если описать заранее, предвосхитить в писании, то уже и не сбудется в жизни действительной, — охватывало… И выходила сказка, песня, действительность вовсе иная… Андрей лишен был авторского самолюбия в современном пониманий, да и ни у кого из его русских, и у многих чужеземных его пишущих современников не было подобного самолюбия. Андрей никак не мог завершить свое писание, вписывал новые строки, переписывал — и не ставил своего имени… Душа его облегчалась, будто уносила его горести скачущая Жля, и Карна, и плещущая крылами Обида-дева, коих сам измыслил…

Жизнь его с женою первоначально не была хороша. Он не смел взглянуть на нее, порою казалось ему, будто он уже совсем забыл ее лицо. Он не чувствовал, чтобы она его ненавидела или боялась, но, кажется, она тяготилась его присутствием. Первые дни после свадьбы они ложились в одном покое спальном, но теперь, когда никого чужих не было в его городе, он уже не понуждал себя к мужской силе и спокойно предавался искреннему своему желанию душевному не касаться ее, ведь и она этого не хочет. Наконец однажды утром он сказал ей, что не будет более приходить к ней на ночь. Он не смотрел на нее, когда говорил, и не понял, хорошо ли ей пришлось то, что он сказал. Но улегшись в своем спальном покое, ощутил почти блаженство. Вытянулся, как в детстве, раскинул руки. Хорошо было одному после этих мучительных ночей, когда он не мог пошевельнуться, отворотившись от нее и лежа на самом краю постели… Тогда он позволил себе и еще одно облегчение: вовсе не заходил в покои, отведенные ей, не видался с ней…

Он знал, что при ней Маргарита, что Анка следит ревностно за тем, чтобы молодая княгиня ни в чем не терпела недостатка. Он замечал внимательные глаза Маргариты, которая, должно быть, хотела поговорить с ним о ней, но не решалась. Анка смотрела и а него пугливо. Она все хирела и кашляла. Андрей за нее тревожился, но это беспокойство занимало, конечно, лишь малый уголок его души. Он просил Анку потеплее одеваться и заваривать себе питье из трав. Она смотрела на него, будто порывалась говорить, но тоже не решалась; и конечно же о молодой жене хотела с ним говорить… Но было очень хорошо, оттого что никто ничего ему не говорил, и душа его могла успокоиться…

А девочка, ставшая его женой, еще не могла понять своих чувств. В ее новых покоях ей было хорошо, почти как дома, в Галиче. У нее было много прислужниц, и Маргарита была с ней. Старая кормилица ее мужа стремилась исполнить любое желание новой госпожи. Но никаких желаний не было, а просто было не по себе как-то. Она вспоминала, как отец, прощаясь с ней, наказывал ей беречь Андрея. И наказ подобный странным ей показался, ведь Андрей был старше ее и потому, конечно, был сильнее. Но она привыкла не подвергать сомнению слова любимого отца. И теперь все пыталась понять, что хочет Андрей, как надобно беречь его… Маргарита и кормилица Андрея, кажется, ждали от нее каких-то откровенностей, но ей не хотелось облекать свои мысли в громкие слова. Сами они заговаривать с ней не смели, и это было ей хорошо. То, что он делал с ней в первые ночи, было мучительно; и когда он перестал приходить, пожалуй, хорошо стало. Но иногда ночью вдруг делалось так тоскливо, так хотелось увидеть его, что она невольно начинала плакать потихоньку. Днем она читала или вышивала в пяльцах, а рядом с ней сидела Маргарита и тоже вышивала; когда выдавались ясные, погожие дни; выходили гулять в малом саду ее покоев, и часто она гуляла одна, и Маргарита, зная, что она хочет быть одна, к ней не присоединялась. Потому что она была не просто девочка, а королевна, княгиня, так чувствовала, так вела себя, и все это чувствовали, и понимали, и знали. Вдруг ей очень хотелось узнать, что делает Андрей, чем занят. Она знала о том, что у многих богатых и знатных бывают наложницы, и почему-то боялась мучительно, что и у Андрея может быть наложница. Осторожно, стремясь обдумывать свои слова, она спрашивала Константина, что делает князь нынешним днем, ездил ли на охоту днем позавчерашним. И Константин всегда отвечал почтительно, не позволяя себе намеков или насмешки, даже и дружелюбной…

Так миновали спокойно и мирно зима, весна и лето. Наступила чудесная погожая осень. Листва сделалась красная и золотая. Почти невидимые ниточки паутинок летели в прозрачном чистом воздухе. Ясный, нежаркий солнечный свет озарял все крутом… Но не всем чудесное это время насладу принесло. Анка слегла и более не вставала. Должно быть, у нее сильно болело горло, она совсем не могла говорить. Никакие снадобья и растирания не помогали. Андрей, позабыв обо всех своих занятиях, тревожился о ее здоровье. В один из последних своих дней она показала знаками, что хочет видеть Андрея и близких ему людей. Он пришел к ее постели. Здесь, в малом покойчике, уже стояли его молодая жена с Маргаритой и Константин. Следом за Андреем вошли Темер и Тимка, Андрей Василькович и Дмитр Алексич… Больная приподняла руку, подзывая своего питомца. Андрей приблизился послушно к самой постели. Она взяла его руку и поцеловала со слезами на глазах. Затем, все еще держа его руку, обвела всех в покойчике молящим взглядом, будто отдавала своего питомца на бережение им… После отпустила руку Андрея и утомленно закрыла глаза… Через день ее не стало…

Очень горевал Андрей. И не полагал, что испытает столь мучительное, острое чувство одиночества. Он справил все положенные обряды, это немного утешало, А дни стояли все такие же светлые, чудесные. Только он нарочно заперся у себя, задернул завесы на окошках. Но тонкие-тонкие лучики солнечные все равно пробивались к нему тонкими ломкими ниточками… Вдруг вспомнилась, как все хотела Анка поговорить с ним. Конечно, она хотела попросить его, чтобы и он поговорил бы ласково с молодой женой… Говорить ему вовсе не хотелось, но мысль о том, что он исполнит одно из последних желаний покойной, ободряла его… Но как же это исполнить? Он подумал, что все, что было меж ним и его женою со дня свадьбы, неверно было и дурно. И было по его вине… Он был наедине с собою, но покраснел… Подумал, что прежде, чем идти, он передаст письмо… Так поступали герои иных книг. Сейчас он совсем не думал подражать им. Это получалось невольно… Так же невольно он принялся разглядывать историю любви красавицы Фламенки и рыцаря Гильема… И невольно взгляд его остановился на послании любовном героя к прелестной красавице… Ему странно захотелось и наказать себя, и принести какую-нибудь жертву, и показать себя очень хорошо, красиво — и все это — сразу… Он бережно, и сожалея сладко, и почему-то гордясь собою, вырвал из книги два пергаментных листка, составлявших любовное послание. На одном из них он приписал очень почтительную — в несколько слов — просьбу жене — прийти в ее малый сад, и указал, когда и он туда придет. Он писал на том же языке, на каком была написана книга, и не называл по имени ни себя, ни ее. Эти листки отдал он Маргарите, и та не осмелилась смеяться или шутить, но самым учтивым образом обещалась передать княгине…

И крайне любопытно сложилась судьба этих бедных вырванных листков. Единственная уцелевшая рукопись истории любви юной Фламенки и рыцаря Гильема сохранилась в библиотеке французского города Каркассона. Рукопись эта лишена начала и концовки, и не хватает также и двух листков, содержащих, судя по всему, любовное послание Гильема Фламенке. Но самое интересное, что листки эти Мусин-Пушкин перечисляет среди текстов, содержавшихся вместе с известной рукописью, получившей позже название «Слово о полку Игореве», в сборнике, именовавшемся «Хронограф». В 1803 году Мусин-Пушкин опубликовал содержание листков на старофранцузском языке и свой перевод на русский язык. «Хронограф», как все знают, погиб в московском пожаре 1812 года, и, таким образом, оригинал любовного послания Гильема был навсегда утрачен. Мусин-Пушкин писал и о надписи на полях одного из листков, приглашавшей на свидание. Миновало почти столетие, и Блок, пленившись этой странной историей, создал свою прелестную драму «Роза и крест»…

И в назначенное время Андрей вышел в малый сад в покоях своей жены. Было так хорошо, светло, солнечно, будто и не умирал никто из близких, и не было этой мучительной свадьбы и этого почти двухлетия, когда они жили так странно, и ничего не было, а все только лишь начинается, как тогда, в Галиче, и тоже был маленький сад…

Андрей увидел ее, как она медленно шла, спиной к нему, чуть наклонив головку вперед, величавая и тоненькая. И остроконечная шапка-корона чуть колыхалась на головке, и платье голубое узорное было такое же, как тогда, и маленькими плавными волнами тянулось за ней по сухой земле… Она обернулась, и Андрей увидел в ее приподнятых скругленных руках букет опавших осенних листьев, ярких и ломких. Андрей стоял, спрятав руки за спиной. Она же опустила свои руки — золотистая, красная пышность и ломкость упали на землю… Он подошел к ней… Она смотрела на него с этой детской серьезностью и снова показалась ему необыкновенно прелестной, как тогда в Галиче, в самый первый раз… Он спросил, понравились ли ей присланные им стихи. Она отвечала все так же детски серьезно, что более всего ей понравились несколько слов, написанных его рукой… Улыбка радости осветила его лицо, глаза его были прежние — солнечные, пестрые, небесные… Он протянул ей маленькую, изящную глиняную фигурку, изображавшую крылатого льва с девичьей головкой в крутых локонах. Видно было, что работа очень старая, и, должно быть, некогда фигурка была раскрашена пестро, но теперь краска почти вся слезла. Он отыскал эту фигурку в княжой ложнице в Боголюбовском замке. Но неужели суровый и боголюбивый Андрей-Кытан забавлялся такими игрушками?.. Он знал, что это изображение сфинкса, древнего чудовища прекрасного, которое загадывало людям безответные загадки…

Она взяла у него из руки эту маленькую фигурку и смотрела на нее.