Андрей Ярославич: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

К охоте Андрей пристрастился всерьез и много тонкостей охотничьих вызнал. Лев поддерживал это увлечение своего питомца и приискал ему хорошего охотника из половцев, крещеным, именем Аксак-Тимка, настоящего «главу охоты». Этот человек сделался устроителем Андреевых охот и почасту был жалован многими подарками. С осени, по бесснежью еще, оставляли притравы для волков и лисиц — бросали ободранную палую лошадь или корову. Звери навыкали, набивали тропы. А после, уже по снегу, на Николу-зимнего, ставили капканы. Ездили всегда верхом, только конского следа зверь не боится. Надевали чистую одежду, рукавицы чистые, чистые лапти и онучи. Однажды огромный волк попался в капкан одною задней лапой и утащил охотничий снаряд за собою. Зверь мчался в бешенстве. Андрей кинулся за ним, вооруженный одною лишь дубинкой. Бежать пришлось долго, пот застлал глаза, Андрей на бегу сбросил шапку, рукавицы и короткий, подбитый мехом кафтан. Нельзя было отставать от взбешенного зверя, надо было загнать его, гнать в лес, где он задевать будет за стволы и пни и выдохнется вовсе. Но в лесу, на поляне, окруженной редколесьем, волк внезапно и резко обернулся и бросился на юного охотника. Андрей сам не понимал после, как сумел отпрыгнуть. Напружинившееся тело и сильные ноги сами все сделали как потребно. Разум лишь смутно копошился, чутье властвовало! Андрей выхватил из поясных ножен острый нож, кинулся, пригнувшись, на свою добычу и зарезал волка ножом… Задымилась кровь, впитываясь шерстью волчьей. Все поплыло в красном тумане перед глазами. Но Андрей не позволил себе упасть без чувств. Пошатнулся, но удержался на ногах. И было приятно ощутить себя крепким, неподвластным слабости телесной…

Князь Ярослав не был заядлым охотником, но из всех охот предпочитал охоту с кречетами на диких гусей и уток. Из далекой северной глуши были у княжих сокольничих кречеты и ловчие соколы. Андрею тоже глянулась эта охота, когда держишь на большой рукавице ловчего сокола или кречета под темным клобучком; срываешь клобучок, пускаешь птицу… и птица — кругами — в небе высоком…

А самая любимая Андреева охота была — гоньба, когда верхом — по ровному, рыхлому, пушистому снегу — за лисицей или волком — безо всякого оружия… и — загнать зверя до последней устали — и живьем взять…

Он добывал зверя с радостью и не полагал себя убийцей живого существа. Далекие предки его убивали, только чтобы насытиться. Но в нем охота поддерживала приятное ощущение доблести и силы…

Но, вырастая, Андрей не оставил любимого своего занятия — чтения книг. За полночь засиживался над раскрытыми пергаментными страницами, свечи оплывали в штатолах-подсвечниках серебряных. Андрей начал собирать для себя книги, пополняя собрание книжное, оставленное ему Ефросинией. Взяв с собою малую охранную дружину, объезжал он монастыри — Выдубицкий, Дмитриевский, Киево-Печерский. Беседовал с монахами-переписчиками, присматривался к их работе, стал и сам заказывать книги, отыскал и «Алексиаду» Анны Комнин. По его просьбе Ярослав приказывал привозить книги.

Георгий Акрополит записывает об Андрее:

«Говорят, что он пристрастен к чтению благочестивых книг и владеет греческим языком свободно, как родным славянским наречием».

Альберик называет Андрея «наследником короля Руси»…

Русские летописцы об этих и прочих свойствах Андрея Ярославича молчат. Но, впрочем, сейчас мы подойдем именно к тем намерениям Ярослава Всеволодовича, благодаря которым Андрей и сделался известен хронистам Балканского полуострова и западных европейских земель…

Тем более удивительно, что речь идет о мальчике, едва пятнадцатилетием, живущем в далекой северной стране.

Сам Андрей так и не искусился в интригах и не понимал, что же происходит вокруг него; не понимал, что постепенно выдвигается в самую середку, в центр каких-то складывающихся, закручивающихся событий…

Отец неожиданно обменялся послами с Михаилом Черниговским, отцом Ефросинии. Затем черниговский князь прибыл во Владимир. И вслед за ним явился доверенный человек Даниила Романовича, князя Галицкого. На первый взгляд, Ярослав всего лишь пожелал выступить миротворцем в распре черниговского и галицкого правителей. Михаил Черниговский желал видеть митрополитом своего ставленника — Петра Акеровича, галицкий князь прочил в митрополиты того самого доверенного человека, прибывшего во Владимир, человек этот был его печатником, иначе — канцлером, имя ему было — Кирилл. Судя по всему, Ярославу удалось уладить спор этот. Кирилл отправился в Никею и по возвращении должен был сделаться митрополитом. Ярослав нашел нужным довериться галицкому и черниговскому князьям, и вследствие этого доверия Петр Акерович был послан в далекую Европу с поручениями особого свойства. Исполнение этих поручений и свою внезапную доверительность к тем, кому он прежде вовсе не доверял, Ярослав связывал именно со своими замыслами устройства судьбы Андрея, любимого своего сына.

Андрей вошел к отцу, уже чувствуя, что позван не для задушевной беседы за кувшином сладкого вина. Ярослав всматривался в сына пристальнее, чем обычно.

Уже пятнадцать лет, уже юноша… от чрезмерной серьезности и задумчивости видится хмурым… И многие книжные познания не уничтожили в нем совершенного простодушия… Нельзя сказать ему все, покамест следует что-то утаить, искать потребные слова…

Отец улыбнулся Андрею своей обычной улыбкой, когда легкая растянутость губ выражала добрую приветливость, но глаза оставались прежними, темно глубокими и плоско замершими. Велел сесть, рядом с собой усадил на широкую лавку. Стал расспрашивать о книгах, об охоте и воинских упражнениях. Андрей отвечал стройно и кратко, но выражение хмурости уже уходило с его полудетского лица.

И тогда отец сказал, что полагает Андрея совсем возрастным и желал бы устроить его брак.

Сначала Андрей не обратил внимания на странную торжественность отцовских слов. Едва подавил, комком горловым проглотил с болью готовый вырваться возглас: «Не надо!» Понятие о браке и женщине уже было в сознании, в душе Андрея связано с болью; оно было — скучная глупая жена Александра, и Феодосия, не любившая Андрея, и Ефросиния, которой никогда не будет, которая так и не стала женой Феодора… и ничьей женой не стала… и только жаркая краска — на щеки — от этих смутных мыслей о ней… И еще одно воспоминание, о недавнем; но тоже неприятное, почти тоскливое… И, конечно, было связано с Александром, с его очередным приездом к отцу. Александр тогда вдруг заговорил с Андреем о княгине Феодосии, о своей матери; он говорил о достоинствах покойной, коими полагал ум и доброту, и говорил с такою категоричностью, почти злою, будто молчание Андрея само по себе являлось возражением. Андрею было неловко, он не понимал, зачем Александр это говорит; понимал, что надо из учтивости сказать и ему нечто доброе о матери Александра, но почему-то не мог решиться на эту невинную и даже необходимую ложь. Молчал и хмурился. Отвел глаза и увидел в углу стола деревянный ларец резной, сделанный по его заказу для деревянных фигур, в которые Ефросиния выучила его играть. Поднялся, обеими руками потянул к себе ларец, раскрыл быстро и спросил Александра, не хочет ли и он выучиться. Почувствовал, что краснеет. Александр должен был обидеться на то, что Андрей прервал его речь о матери. И Александр мог заговорить о Ефросинии… И не хотелось мучительно, чтобы Александр говорил о ней, даже если бы хорошо говорил…

Но о Ефросинии Александр не заговорил и обиды никакой на Андрея за прерванную речь не показал. А сказал только, одно сказал, что умеет играть в шахматы. Андрей расставил фигуры на клетчатой доске, и Александр скоро и легко обыграл его, потому что Андрей был невнимателен. И почему-то умение Александра играть в шахматы вызывало в душе Андрея смутный и болезненный страх.

И тогда Александр с этой простотой, почти задушевной, которая и делала его для всех — «своим», вдруг спросил, имел ли Андрей уже дело с женщиной. Болезненный страх ушел, и Андрей просто отвечал брату, что еще не было подобного дела. Александр не показал никакого пренебрежения, не стал убеждать Андрея, не хвалил женское плотское. Просто сказал, что если имеет Андрей желание, то можно это желание исполнить уже сегодня вечером. Андрей знал, что с женщинами положено иметь дело, ежели ты не монах, но никакого желания у него не было. Он бы ни за что не признался ни отцу, ни Льву, ни тем более Александру; но было хорошо, когда ночью, во сне — внезапное напряжение тайного уда и будто полет неимоверно радостный, и просыпался от истечения семени. И был уверен, что с женщиной так хорошо быть не может. Но вопреки своей воле отвечал старшему брату, что имеет желание и согласен…

Теплое лето стояло. Поздно вечером Александр отвел его за большую поварню, в кусты, и оставил одного с женщиной. Она была совсем молода, лет семнадцати, почти ровесница Андрею. Одета в простую рубаху, и пальцы шершавые — низкого рода… и на голове — шапочка, покрытая платком, — знак замужества… Она что-то говорила, но Андрею не хотелось, чтобы она говорила, и не запомнил ее слов. И запах женского тела был какой-то звериный, нутряной и нечистый. И низменно было, совсем не так, как ночами у него бывало… И после Андрей отворотился от нее, улаживая на себе одежду. И ушел быстро. И уже когда один шел через двор, подумал, что Александр, конечно, дал ей что-нибудь, как-то одарил за это… за то, что она сделала Андрею…

Но он не хочет, не хочет, чтобы отец женил его, как женил Александра; и не будет более этих ночных полетных снов, потому что всегда будет лежать с ним на постели жена, такая, как жена Александра; и другие женщины, которых можно будет иметь, они будут как та, в кустах…

Но эта торжественность в голосе отца, она странная какая-то была и предвещала странное что-то, необычное. И Андрей не сказал ни слова отцу. Но удержаться от хмурости не мог.

Отец поглядел на него любовно и пристально. И вскоре уже Андрей рассказал ему и о снах полетных, и о своем деле с женщиной…

— Через Александра сделалось? — спросил отец, и будто недоволен был старшим сыном.

Андрей быстрым кивком отвечал. Вернулось безоглядное доверие к отцу. Отец только хорошее может сотворить для него. И отец сказал ему, что не надо никогда мучить себя, не след иметь дело с женщиной, если нет желания. Пусть остаются покамест для Андрея лишь эти полетные сны.

— Но я тебе многое расскажу, научу тебя хорошему, для плотской радости… Потому что, должно быть, скоро ты покинешь меня и отправишься далеко, в далекие отсюда земли. Я сейчас буду говорить с тобой, а ты слушай меня внимательно и никому, ни одной живой душе не передай того, что я тебе сейчас скажу…

Внезапно Ярослав понял, что может сказать Андрею даже поболее, нежели предполагал. А для Андрея самой простой догадкой была догадка об уделе, который отец все же решил ему дать, женив его на дочери или внучке кого-нибудь из родичей-князей; гадать, на ком, он даже и не мог; не знал ничего такого… Но нет, тогда отец не говорил бы о далеком пути… Андрей резко отвлекся, оборвал свои мысли, стал внимательно слушать отца…

— …Ты благороден, и красив, и умен. Однако странен твой ум, а красота и благородство — не защита в тяготах мирской жизни. Ты любимый мой сын, и я готов наделить тебя лучшими землями и городами. Но, увы, моя щедрость вернее навлечет на тебя гибель. Я не доверяю ни своему брату, твоему дяде Святославу-Гавриилу, ни братьям твоим. Никто из них не будет тебе другом, даже те из них, с кем ты играл в детские игры… — Андрей подумал, что отец имеет в виду Танаса, но не стал прерывать отца, возражать не хотелось. Отец говорил о какой-то большой безусловной правде, которая была правдивее всех маленьких правд, известных Андрею о братьях… — Я могу и хочу наделить тебя с необыкновенной щедростью, — продолжал отец, — но я знаю твердо, едва смерть закроет мои глаза… — Андрей вздрогнул, но отец величаво приподнял руку, показывая, чтобы сын не прерывал его. И повторил снова: —…Едва смерть закроет мои глаза… — и довершил фразу, — тотчас отнимут у тебя все, чем я наделю тебя. И твоя храбрость не поможет тебе, а ум, красота и благородство явятся лишь помехой. И потому я желаю устроить твою судьбу, дать тебе новых родичей; и устроить так, чтобы они должны были защищать тебя и беречь. Слушай же! И не прерывай меня…

— Подчинив своей власти нас, княжеский род Рюриковичей, тартары показали нам, что есть истинная власть. Они явились на наши земли, словно заря, вслед за которой… — Отец усмехнулся и произнес вслух мысль сына: — Да, вслед за этой зарей — новый день или, новая ночь… Но теперь я твердо полагаю, что — день? Ибо довольно! Мы научены и созрели для собственного единовластия. Война! Пусть в этой войне с тартарами родится держава… И я полагаю в себе довольно силы для того, чтобы стоять во главе… Эти мои намерения скрыты от всех, кроме тебя. Я знаю, ты не сочтешь меня одержимым честолюбием, легко кружащим голову. И поверь, о тебе я сейчас думаю и забочусь более, нежели о своем самовластии. Но судьбы наши — твоя и моя, отца и сына — крепко сплетены. Я выбираю тебя из всех моих сыновей. Вернее всего, твои братья примут сторону Александра. Это он, он будет нашим противником! Но я решаюсь. Быстрого свершения не жду. Тройственный союз — мой, Михаила Черниговского и Даниила Галицкого — едва начинаю складывать. Это нелегко, оба умны хитрым умом, потребным правителю. Но опорой мне, моему замыслу должна стать Южная Русь. Волга — под пятою тартаров, Новгород— настолько озабочен сбережением собственной вольности, что непременно утратит ее. Взгляд мой — на Запад, найти под-крепу чаю там. Ныне ничто не остановит меня. Пойду и на союз с понтифексом римским, и на отказ от благочестия на греческий лад… Нет, молчи покамест, не противоречь, не прерывай!.. Крестовый поход западных земель и Южной Руси на тартаров — это стоит византийских поповских выдумок! Я буду создателем Русской державы. Новый день!..

Андрей, сначала встревоженный словами отца о смерти, тревожился теперь этими великими намерениями отца. В сущности, смутила юношу эта, казалось бы, и не столь важная непоследовательность: сначала — о смерти, после — о величии… Андрей вдруг понял, что когда о величии говорил Александр, это вызывало страх, Андрей пугался Александра; но теперь, слушая отца, Андрей боялся за отца… Но этот страх за близкого, любимого, придавал силы…