Андрей Ярославич: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Зачем он обидел отца? А ведь знал, что обижает, и ведь любил отца… Зачем обидел этого мальчика, ведь сразу такое теплое чувство к нему… Сразу почудилось, почувствовалось, будто один лишь брат у него — этот маленький Андрей. Ни к родным по матери Михаилу и Танасу, ни к покойному Феодору, ни к Феодору Малому, Даниле, Ивану, Якову… ни к одному из братьев не было такой теплоты… Зачем же обидел? Зачем это теплое чувство было словно бы мучительно ему, словно бы требовало равновесия в виде его обиды тем, к кому он эту теплоту испытывал? Вот потому обидел отца и маленького Чику… Назвав брата про себя этим ласковым малым именем, Александр еще рассердился на себя и досадливо мотнул головой… Да, он знает за собой такое. Обиды близким, обиды от него и ехидство; и все это словно бы вопреки себе… Отец гневался, бывало. Но Александр все равно чувствовал в отце близость и понимание. Отец уже за что-то ценил его, что-то видел, провидел в нем… Отца он любил более матери… Подумалось и о ней… Казалось, он понимал ее женские слабости. Она ревнует отца… Александр нахмурился… «Неужели я более ребенок, нежели мужчина, и все еще вхожу во все это женское…» Нет, женщина — низшее существо, чадородительница, воинская утеха; так и следует относиться к ней!..

Там, за мыльней, густо разрослись лопухи, смородина, чернобыльник. Там ждет Алена, молодая вдова, невестка воротного стража Алексича…

Александр вдруг подпрыгнул легко, раскинул гибко руки… Запахи зелени разливаются и дурманят. Телу хорошо и весело душе. Для чего мучить себя всеми этими странными путаными мыслями?

И он побежал вприпрыжку, будто совсем невозрастный еще отрок…

Справили обряд пострига. Большую важность имел этот обряд. Справляли его и простолюдины. В три года, мальчику обривали голову, оставляя лишь одну прядку на маковке, и торжественно сажали на коня: После этого люди простые, низкого рода, приучали свое дитя к трудам разным. А маленький княжич после пострига полагался уже принадлежащим к семье ратных людей.

Андрею было уже шесть лет — велик был для пострига, Но пренебречь обрядом нельзя было. Отрастили ему светлые его волосы, обрили головку и одну тонкую прядку оставили на маковке. Отец посадил его на коня. И прежде, в мордовском городке, сажали его, случалось, на коня, но там лошади были низкорослые, а этот конь был высокий. После угощение было. В большой палате собрались одни мужчины. Андрей сидел рядом с отцом во главе стола. Кресло было резное, деревянное, и две подушки шерстяные подложены. Одежда на нем была новая, красивая, и было от этого весело. Братья его сидели. Одни были постарше его, другие — равные ему возрастом, были и поменьше. Много их было. Но он выделял одного лишь Александра, который, нарядный, сидел от отца по правую руку и вдруг подмигивал своему Чике сощуренным черным глазом. Другим братьям так не подмигивал! И как мигал этот веселый сощуренный черный глаз, делалось Андрею до того хорошо и весело, что хотелось соскочить на пол, беситься, бегать взад и вперед, и топать ногами, и махать руками, и смеяться громко… Но сдерживать себя, как подобает знатному, высокородному, тоже было приятно. Андрей поднимал голову, развертывал круглые плечики и глядел прямо перед собой…

Сидели бояре, ближние отца. Было много жареного мяса. Прежде Андрей никогда не ел такого жаркого для рта и вкусного мяса. Ему после сказал Лев красноволосый, что это мясо приправлено черным перечным порошком-горошком, привозимым купцами из далеких-далеких стран… Жар во рту заливали полными чарами пива, браги, меда; пили заморское вино… Отец сам поил его медом из чары золотой. Потом голова приятно закружилась и ноги сделались будто каменные.

Пришли в палату какие-то люди в пестрых рубахах длинных, в красных шапках. Стали дудеть в дудки и петь песни… Все подпевали и смеялись. Утирали о полы затканных золотыми нитками одежд крепкие пальцы, лоснившиеся от жира-сока, которым истекало вкусное мясо…

Голова совсем сильно закружилась, и ноги совсем закаменели. Но страшно не было. Появился красноволосый Лев, поднял мальчика на руки и понес в его покои — укладывать спать…

Льва и Анку князь-отец оставил при Андрее. Им поручено было беречь и растить мальчика, а Лев еще и должен был обучить его владению мечом и копьем, верховой езде и прочим началам искусства воинского.

В этой новой жизни Андрею очень по душе пришлись вкусная еда и красивая одежда. Теперь уж не водили его в одной рубашонке, были и сорочки, и кафтанчики, и сапожки, обшитые разноцветными кожаными лоскутками, и валенки, и шубка на беличьем меху, и рукавички перстчатые с подпушкой — по его пальчикам как раз. Очень он полюбил свой маленький меч и дал этому мечу имя Полкан, потому что на ножнах выбиты были изображения выпуклые конских голов, а Лев ему сказал, что был в далекой древности такой богатырь непобедимый — Полкан, человек с конской главой. И коня своего Андрей полюбил и назвал его — Злат, потому что конь был совсем рыже-золотистый. И после всегда в своей жизни сохранял он такие имена. Меч у него всегда звался Полканом, а конь — Златом.

После зима настала, выпал снег, сделали во дворе катальную гору, и он катался на салазках, и братья его катались. Но ни с кем из них он не подружился.

У Льва и Анки не было детей. Они двое и маленький Андрей составляли как бы семью; это была такая семья, где сын был господином, а отец и мать — слугами, служили ему…

Ярослав никогда прежде не тревожился о своих сыновьях; само собой разумелось, что растят их и обихаживают как надо. Об одном Андрее он тревожился; и потому рад был, что пестуют мальчика верные люди, призывал Анку и Льва в большую палату и дарил их подарками: Анке золотые серьги-кольца подарил, Льву пожаловал кафтан со своего плеча, что было знаком большой милости. Анка теперь ходила в красивой одежде, с пестрым кокошником на голове, и голову держала высоко, низшие слуги и служанки кланялись ей. Однажды позвала ее к себе сама княгиня Феодосия, спросила, хорошо ли Андрею, привыкает ли, сказала, что всем княжеским детям и подданным хорошо должно житься, и подарила Анке маленькое зеркальце серебряное в бронзовой узорной оправке. Подарок этот очень занял Андрея. Он почасту разглядывал себя и думал, что вот ведь, он представляет себя совсем не таким, каким видит в зеркале. Не то чтобы лучше, а просто не таким. Щеки были очень круглые, а глаза — немножко грустные, будто обидел его кто. Но это — пусть, а вот уши оттопыренные такие… Когда он, еще в крепостце мордовской, в доме старой бабки и большого воина, случалось, баловался, Анка кричала на него несердито: «Балбес ты большеуший!» Вот пусть попробует здесь крикнет! Но когда он в своем спальном покойчике опрокинул, дурачась, обливной голубой светильник-подсвечник и чуть не поджег полог постели, Анка его и обозвала снова «большеушим». Но он только сделал вид, будто сердится на нее, а на самом деле не сердился. Он спросил Александра:

— В зеркало ты глядишься? Бывает с тобой такое, что ты в зеркале — один, а в уме своем — вовсе другой? Бывает?

Узко, черно сверкнули глаза брата. Сказал только:

— Эх, Чика! Нелегко заживется тебе на свете этом… А я-то всегда одинакий, что в зеркале, что в уме, что в стоячей воде…

А Лев красноволосый не заносился от княжеских милостей. Уводил Андрея на пустырь, где земля была утоптанная, твердая; учил ездить на коне; куль, набитый соломой, укрепил на шест и показывал питомцу своему, как бросаться на врага с обнаженным мечом и с криком громким: «Хора!»

— Все на свете забудь и кидайся вперед, будто лети!.. Я тебя выучу, как никто не выучит. Нужду быстро справляй, чтобы кишка не ослабла, не выпадала. Справишь нужду, обмойся водой или снегом оботрись; ходи чисто…

На животе у Льва был шрам — след раны. Андрей видел, когда Лев мыл своего питомца в бане, стегал березовым веником в жарком пару, на лавку вниз лицом уложив. Андрей повернул голову и увидел большой, косой какой-то шрам. Случалось, болела у Льва старая рана. Тогда он садился к печи изразцовой в спальном покое Андрея, нагревал круглый плоский камень и, увернув этот камень в тряпку, прикладывал к животу поверх рубахи. А еще Лев этим камнем колол орехи. С самого дальнего своего детства Андрей любил орехами полакомиться, на высоком берегу большой реки ореховые кусты разрослись. Но теперь мальчик все реже вспоминал дальнее свое детство в мордовской крепостце…

Из всех своих сыновей приметно отличал Феодор-Ярослав Александра, старшего, и Андрея. И не только из любви отцовской к ним. Александр был старший и от венчанной супруги. Андрей же был знатен по матери и по ней же имел права на мордовские, волжские земли, хотя и был он княжеский сын «признанный», то есть князь-отец признал его, потому что пожелал признать, а мог бы и не признать, если бы не пожелал. И все это Андрей теперь знал. Но о родной своей, кровной матери думать боялся; все его существо словно бы противилось той боли, какую могли бы причинить подобные мысли.

Часто случалось теперь, что, когда Андрей возвращался после своих занятий с пестуном, ожидало мальчика на столе в столовом покое большое блюдо вкусностей, присланных отцом. Орехи в меду, каленый горох, летом — спелые стручки, репа, редька, в патоке варенная, яблоки спелые твердые желтобокие или моченые, ягодные лепешки, густым малиновым духом пахучие… Но Анка решительно не давала ему всей этой сласти прежде обеденного кушанья… Иной раз отец и сам заходил после ужина. Смотрел, как мальчик ест заедки. Андрей уже совсем не смущался его странных, больших и будто замерших глаз; смеялся, совал в рот липкие пальцы, сосал… Отец улыбался, видя его довольным и веселым. Однажды Андрей подвел его к изразцовой печи и спросил, что означают изображения на изразцах. Нарисованы были деревья, и птицы, и люди, одетые в зеленые, красные, голубые рубахи складчатые, с голыми тонкими ногами. Отец сказал, что это, должно быть, жизнь святых изображается, но про то писаны церковные книги, священные; нельзя мирянам читать и толковать эти книги…

В церкви Андрей теперь молился каждый день. Анка на этом настаивала. Сама она молилась подолгу, становилась на колени, кланялась низко. Андрей знал, что она молится о своем сыне, который был крещен тогда же, когда и его самого крестили, но не был погребен как надобно. Она приводила Андрея к утренней или к вечерней службе. А в утра воскресные торжественно являлась в церковь вся княжеская семья, ближние князя и княгини, дворовая челядь. Андрей и не знал всех.

В Спасо-Преображенский собор ходили. Это храм был придворно-княжеский. Полководцем благородным казался храм, замершим в гордом благочестии. Скромно округлены были кровли, но с гордым благородством устремлялась ввысь стройная башня, увенчанная островерхим шлемовидным куполом. Героическим векам Рюриковичей подобал храм такой…

Приблизившись к собору, князь сотворял троекратно крестное знамение и кланялся. За ним все творили так же. Андрей решил для себя, что церковь — место возвышенное, где можно говорить самому Богу. G удовольствием он соблюдал все молитвенные правила — складывал руки крестообразно и потуплял глаза. Не глядел ни на кого и удивлялся тихо ровному гуду разговоров. А ведь нехорошо вести в храме пустые, мирские речи. Женщины стояли в особом притворе, княгиня и ближние ее — за особыми решетками. Андрей знал, что у него есть маленькие сестры, но лишь мельком видал их.

Отец делался в церкви строгий и далекий. Со своей княгинею венчанной вступал он в церковь, лишь она была его супругою перед Господом. Другие его жены и наложницы, матери его сыновей и дочерей, молились в храме, чужие мужу своему, перед Богом они были ему чужие…

Красноволосый Лев шел следом за своим питомцем, нес приношения в храм — свечи, кутью — особую кашу поминальную. У церкви теснились оборванные грязные люди с протянутыми руками. Шедшие за князем и княгиней слуги раздавали милостыню. Анка раздавала хлеб и сухари из мешка — от Андрея, своего питомца.

Было чувство полноты души, наслады, почти радостной, когда он молился об упокоении души своей кровной матери, затем — об упокоении детской души сына пестуньи своей, своего брата и первого подданного. Ему казалось, что он чувствует мать, ее доброту и нежность к нему. Но молитва усердная спасала его от слез и душевной боли. Он поднимал глаза, смотрел на икону Богородицы и всей душой предавался ее милосердию. Она не оставит милосердием своим близких его почивших!

Но Андрей не забыл слов Александра о том, что он, Андрей, не сын своему отцу. Но казалось унизительным для себя спросить Александра, зачем сказал такое. И Александр с той поры был с ним так внимателен и добр. Заглаживал свою вину? И кого можно было спросить? Анку? О, как бы она возмутилась и клялась бы, хотя ведь это не по-христиански — клясться- и божиться… А спрашивать о матери такое — значит, память о ней чернить. Даже думать нельзя о матери такое! И он молился еще горячее, замаливая грех таких своих мыслей. Однажды после исповеди спросил священника, осмелившись, можно ли молиться про себя, обычными, не молитвенными словами просить прощения у Господа, молиться за близких, когда не в церкви, не в моленной своей горенке, а просто во дворе, или у печи сидишь, или в постели уже лежишь… Священник дозволил ему так молиться и назвал такую молитву «келейной», так она звалась…

Андрей думал об Александре.