Евреи в Мстиславле. Материалы к истории города.: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

1906 — Открытие Мстиславской гимназии.

1915 — Основание в Мстиславле историко — археологического музея.

1919 — Мстиславль в составе Смоленской обл. РСФСР.

1924 — Мстиславль в составе БССР.

1941 — 14 июля — оккупация города немецкими войсками.

1941 — 15 октября — массовый расстрел евреев города.

1941 — В Риге расстрелян нацистами С.М. Дубнов.

1943 — 28 сентября — освобождение Мстиславля от немецких захватчиков.

1999 — Выпуск книги "Память. Мстиславский район".

2000 — Утверждён современный герб Мстиславля.

2005 — Реконструкция памятника на месте расстрела евреев Мстиславля осенью 1941 года.

Часть 15. Заключение

Трудно писать книгу о евреях Мстиславля, проживая в Израиле, вдали от основных архивов и библиотек. Спасает интернет. Но и он не всё может. Приходится многое добывать по крупицам.

Начав работу с поиска моих мстиславских корней, у меня возникло желание узнать историю гибели от рук фашистов не только моего деда Цыпина Боруха, но и других евреев города, а затем и попытаться восстановить историю евреев Мстиславля.

И, если о Мстиславле и его еврейской общине мне удалось собрать и систематизировать имеющиеся материалы, то о своей семье я узнал очень мало. И оно заключается в следующем:

1. Среди выборщиков в Государственную думу от Казимировой слободы Мстиславля числился Цыпин Герш Симонович. Думаю, что это был мой прадед.

2. Мне удалось найти людей, которые помнят нашу семью в Мстиславле и даже подробности гибели моего деда Боруха Цыпина от рук фашистов.

Я буду очень рад, если найдутся люди, которые воспользуются собранными мною материалами и продолжат работу над историей евреев Мстиславля.

Часть 16. Приложения

16.1 Кандель Феликс

Мстиславское буйство

Легенда первая

Это событие случилось 29 декабря 1843 года в городе Мстиславле Могилевской губернии. Солдаты городской инвалидной команды во время обыска обнаружили в еврейской лавке два ящика контрабанды. Они хотели отвезти ящики в полицию, но еврей-извозчик воспротивился, и тогда солдаты избили его и прикладом ружья тяжело ранили в голову. С базарной площади набежала толпа, стала теснить солдат, и в этот момент подпоручик Бибиков, начальник инвалидной команды, будучи навеселе и "видя удобный случай поколотить жидов, приказал солдатам бить евреев. Началась свалка. Полилась кровь. Толпа разбежалась. Ящики с контрабандой, в конце концов, отвезли в полицию, а затем обнаружили, что несколько солдатских ружей были поломаны. Местные власти опасались, что евреи станут жаловаться на их самоуправство, и в тот же день составили акт. В нем они написали, что евреи города взбунтовались и напали на конвой, чтобы отбить у него контрабандный товар. Но через день те же самые люди одумались и составили новый протокол, где отметили, что "во время выемки контрабанды помешательства никакого не происходило". Подпоручик тоже, очевидно, понимал, что "перешел границу и чрез меру потешился над евреями"; вся эта история, вероятнее всего, прошла бы незамеченной, — но тут в дело вмешался еще один человек, и ситуация стала угрожающей. Это был некий Арье Брискин, торговый посредник, человек злобного характера, на которого жаловался весь город — евреи и христиане. Когда накопилось много жалоб на его злоупотребления, губернатор предложил кагалу сдать его в солдаты. Составили акт, Брискина посадили в острог, но там он крестился и тут же вышел на свободу под новым именем — Александр Васильев. Он даже ездил в Петербург с доносом на евреев города, но жалоба его не подтвердилась, и на него завели дело о клевете. Узнав о событиях на базарной площади, Васильев тут же сообразил, что у него появилась возможность свести счеты со своими прежними единоверцами. Он предложил подпоручику Бибикову отправить донесение о бунте евреев, угрожал даже, что сам сообщит об этом, — но, впрочем, за двести рублей соглашался на мировую. Подпоручик послал его к евреям города, чтобы те уплатили семьсот рублей: двести — Васильеву и пятьсот — ему, но торг не состоялся, и донесение о "бунте" ушло в Могилев. Дело закрутилось, и могилевский губернатор немедленно сообщил в Петербург, что триста евреев пытались отбить ящики с контрабандой. "Евреи, — докладывал он, — напав с азартом на конвойных нижних чинов, причинили им жестокие побои… Изломано у конвойных десять ружей, четырем человекам нанесены по лицам боевые знаки, пятому перебита рука". Министр внутренних дел сдержанно отнесся к этому донесению в ожидании дополнительного расследования, но Николай I категорически и без промедления повелел: "Главных виновников по этому происшествию предать военному суду, а между тем, за буйственный поступок евреев того города, взять с них с (каждых) десяти человек одного рекрута".

Известие об этом ошеломило евреев города. Они и так с трудом выполняли ежегодную норму поставки рекрутов, сдавали в армию калек и детей, а теперь с них полагалось еще сто девяносто три человека. Вся община со свитками Торы, рыдая, пошла на кладбище, и там они три дня постились и молились над могилами предков с просьбой о заступничестве. "По отзывам городских жителей-христиан, — сообщал в Петербург особый чиновник, — вопль и стенание их превосходили всякое вероятие". А в еврейской хронике сказано об этом еще более драматически: "Весь народ затрепетал; у всех волосы встали дыбом на голове, все лица побледнели, все смотрели друг другу в глаза, как бы спрашивая: откуда же придет спасение наше?.. И горько завопили сыны израильские, и взывали к Богу: "Неужели Ты хочешь истребить остаток Израиля?… Сжалься хоть над нашими малыми детьми!" А в Мстиславле уже начала работать следственная комиссия и открылся пункт по приему рекрутов. Чиновник из Петербурга сообщал, что специально назначенные люди "без всякого сострадания днем, а более в ночное время, ездили на подводах и забирали всех возрастов евреев, начиная с семи лет, в полицию и в пожарный дом и без всякого стыда торговались за выпуск и освобождение от рекрутства…" Забирали даже из синагог во время молитвы: взрослых — по списку, а малолетних по жребию, который тут же и бросали. Кричащих от ужаса детей вырывали из рук родителей и уводили на призывной пункт, а матери и отцы бежали вслед за ними и рыдали, как над покойниками. Дело шло споро, и уже через малое время сдали в солдаты тридцать два человека. Почти целый год Мстиславль был на осадном положении, и даже христиане страдали от этого бедствия. Торговля в городе прекратилась. Иногородние боялись туда приезжать. Убегавших из города ловили и возвращали назад в кандалах. На кладбище и в синагогах постоянно молились об отвращении беды. Многие семьи голодали, потому что мужчины не могли выезжать на заработки, и евреи из соседних местечек привозили в город хлеб для раздачи голодным. А следственная комиссия пока что записывала показания главных свидетелей — выкреста Васильева, некоего еврея Меньки, который в тот момент ожидал суда за свои проступки, и известного в городе портного — полуидиота. Эти "очевидцы" добавляли подробность за подробностью и даже договорились до того, что евреи, будто бы, нещадно били солдат пудовыми гирями. Давали показания и местный протоиерей, почтмейстер, стряпчий и другие лица, чтобы обыкновенную уличную драку обратить в еврейский "бунт" и выгородить местное начальство. Первыми арестовали тех членов кагала, которые некогда подписали протокол о сдаче в рекруты Брискина — Васильева. Всего в тюрьме побывало сто шестьдесят человек, но они ни в чем не признавались, — и тогда в город приехал губернатор из Могилева. Запуганные евреи послали к нему депутацию с хлебом-солью, но он не пожелал принять их дары и грозно закричал: "Прочь, изменники и бунтовщики! Не думайте, что избегнете наказания!" Губернатор лично допрашивал свидетелей и обвиняемых, но, не получив нужных показаний, приказал всем арестованным евреям обрить правую сторону головы, правый ус и левую сторону бороды. Первым обезобразили нотариуса Лейтеса, главного врага Васильева, и весь день Васильев носил его "волосы по городу и показывал жене и родным Лейтеса, хвастаясь своей властью". Губернатор даже отстранил от должности местного квартального надзирателя, который не соглашался давать нужные показания, а затем сообщил в Петербург, что "из собранных сведений удостоверился" на месте в еврейском "бунте". И тогда на защиту мстиславских евреев выступил купец Ицхак Зеликин из Монастырщины, человек редкой доброты. Он плохо говорил по-русски, однако у него были деловые связи с влиятельными людьми, и он часто помогал своим единоверцам деньгами, советами и ходатайствами. "Реб Ицеле Монастырщинер, — говорит о нем народное сказание, — был самым обыкновенным евреем. Он даже не был особым ученым. Он вел очень большие дела, держал казенные подряды, и имя реб Ицеле гремело по всей округе, в десяти губерниях, на сотни верст кругом. И приобрел реб Ицеле такой почет и имя не богатством, даже не своей щедростью, а только готовностью идти на самопожертвование за своих братьев-евреев. Где бы ни случилось несчастье, напраслина, напасть — бежали прежде всего к реб Ицеле, и он никогда никому не отказывал в помощи и защите". Перед тем, как отправиться в Петербург, реб Ицеле посоветовал Мстиславским евреям назначить пост, молиться в синагогах, и сам со слезами умолял Всевышнего, чтобы Он "умудрил его для спасения несчастных". В столице реб Ицеле сумел передать прошение начальнику Третьего отделения графу А. Бенкендорфу, и тот — после проверки — доложил императору, что евреев до окончания следствия не выпускают из Мстиславля, "по недостатку хлеба многие из них начали пухнуть… и находятся в самом бедственном положении", а местные власти задерживают "не подлежащих набору, и потом за деньги освобождают их". Николай I повелел: "с виновными поступить по всей строгости законов", — и в Мстиславле была создана еще одна следственная комиссия с участием чиновников из Петербурга. Эта комиссия определила, наконец-то, что евреи не собирались отбивать контрабандный товар, а драку начали солдаты. Да и подпоручик Бибиков признался, что собственноручно поломал два ружья для подкрепления своей версии и ложно показал в донесении, что одному из солдат сломали руку. Доносчиков-лжесвидетелей и некоторых чиновников города велено было отдать под суд, а с ними и несколько евреев — за активное участие в драке. Но самое главное: Николай I повелел прекратить дополнительный набор в рекруты и возвратить по домам тех, что отданы были сверх нормы в солдаты. Второго ноября 1844 года чиновник по особым поручениям прибыл в Мстиславль и объявил евреям о царском повелении. "Восторга… — докладывал он в Петербург, — описать невозможно. Они рыдали, падали ниц на землю, молились за здравие Государя Императора… Потом, когда первые порывы радости несколько утихли, все еврейское общество отправилось в синагогу молиться Богу… Никак не ожидали они избавления взятых уже в рекруты". Многие годы после этого евреи города Мстиславля постились в тот день, когда пришел к ним указ о взятии в рекруты каждого десятого, и многие годы торжественно читали благодарственные молитвы в день избавления. Масса легенд появилось в народе о "мстиславском буйстве" и о победе справедливости, и в каждой из них упоминается заступник евреев, реб Ицеле Монастырщинер — "память праведника да будет благословенна". Остается только добавить, что один из доносчиков, выкрест Васильев, открыл в городе гостиницу и очень любил гулять по базарной площади и беседовать с евреями на идиш. Даже с собственной женой, которая тоже крестилась, он разговаривал только на идиш, потому что русский язык знал очень плохо. Другой доносчик, некий Менька, тоже жил в Мстиславле, лечил больных, но евреи к нему не ходили и дел с ним не имели. Менька жил уединенно и молчаливо, и лишь на Рош га-шана и на Йом Кипур приходил в синагогу и молился в стороне от всех. Его ненавидела за прошлое вся община, а дети распевали о нем песенку, которая начиналась такими словами: "Пусть лекаря Меньку схватит чума!"

16.2 С. Ан-ский (Раппопорт Семён Акимиович)

Из легенд о "Мстиславском деле"

Евреи, разумеется, видят в "Мстиславском деле" повторение "истории Эсфири", и это легко заключить по тому, как народное творчество старается дополнить "Мстиславское дело" деталями, которые в нем отсутствуют, чтобы аналогия с библейской драмой была полной. Так, например, фольклор вводит в "Мстиславское дело" отсутствовавшую там женщину, которая будто бы сыграла роль Эсфири в спасении мстиславской общины. По одной легенде, "мстиславский Мордехай", реб Ицеле Монастырщинер, действовал через фрейлину, к которой Николай I был неравнодушен и которая по секрету упросила царя пересмотреть "дело" (при этом р. Ицеле будто бы стоял за портьерой и все слышал). Другая легенда еще настойчивее утверждает сходство мстиславской "Эсфири" с библейской тем, что первая была якобы воспитанницей р. Ицеле.

С.М. Дубнов, столь выразительно описавший "Мстиславское дело", отмечает, что в еврейском документе ("Чудесное событие, случившееся в 1844 г."), на основании которого он составил свою "Хронику", "автор особенно подражал стилю библейской книги Эсфирь". Далее он говорит, что реб Ицеле Монастырщинер "по образцу библейских Эсфири и Мордехая советовал мстиславцам назначить в ближайший день общественный пост" и что когда мстиславский Оман, Бибиков, решил заключить заподозренных в "бунте" евреев в тюрьму, "это распоряжение было не без коварного умысла объявлено евреям в день праздника Пурима". Наконец, подчеркивает он характерно, что "для увековечения в памяти потомства необыкновенного события 1844 г. мстиславское еврейское общество постановило: ежегодно, накануне дня новомесячья адара (в день получения указа о чрезвычайной рекрутчине), все взрослые евреи Мстиславля должны соблюдать пост и читать в синагогах молитвы покаяния; в день же 3 кислева, когда получился указ об оправдании евреев, совершается ежегодно общественное торжество с чтением благодарственных молитв в синагогах". Опять-таки аналогия с Пуримом и предшествующим ему "постом Эсфири".

Еще в ранней юности мне привелось слышать рассказы об "амчиславской гзейре" от моей бабушки, на сестре которой был женат реб Ицхок Зеликин (реб Ицеле Монастырщинер), главный ходатай за мстиславских евреев. Гораздо позже, в конце 80-х годов, случилось мне слышать легенды об этом же деле и от посторонних реб Ицеле лиц. Приведу здесь одну из них, слышанную в Витебске от старика-еврея.

"Реб Ицеле Монастырщинер — да будет благословенна память праведника, — был самым обыкновенным евреем. Он даже не был особым ламданом (ученым). Он вел очень большие дела, держал казенные подряды и имел несметные богатства. Его состояние оценивалось в пять раз четыреста тысяч рублей ассигнациями (около миллиона рублей на теперешние деньги). Имя реб Ицеле гремело во всей округе, в десяти губерниях, на сотни миль кругом. И приобрел реб Ицеле такой почет и имя не богатством, даже не своей щедростью, а только своей готовностью идти на "месирас нефеш" (самопожертвование) за своих братьев-евреев. Где бы ни случились несчастье, напраслина, напасть, — бежали прежде всего к реб Ицеле; и он никогда никому не отказывал в своей помощи и защите. Особенно сильно сказалась самоотверженность его при "амчиславской гзейре", когда он дошел до самого царя, чтобы спасти общину от верной гибели.