Индийская красавица: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Была когда-то на границе Турени и Пуату, неподалеку от Жансе-Сериньи, колониальная лавка.

Стояла она у скрещения двух дорог, расходившихся под прямым углом, — прямые линии к лицу этому краю, одной из колыбелей строгой мысли. Деревушка Лa-Эй-Декарт напоминает об этой здоровой склонности к прямоте суждений, как и утопическое селение Ришелье, строго квадратное, точно площадь Вогезов, вычерченная среди полей.

В колониальной лавке пахло пряностями. И еще чем-то острым. Летом в ней было очень прохладно, да и зимой — не слишком жарко. Торговали здесь всем, что съедобно (и не скоро портится). Имелся в лавке также скромный суровский товар — несколько рулонов ткани. Индийские ситцы темных тонов, отмерявшиеся деревянным метром, который хранился под прилавком. В честь этих-то индийских ситцев на вывеске лавки и стояли слова «A La Belle Indienne» — «У индийской красавицы». Прозвали так и поселок, возникший вокруг нее.

Тамошние жители произносят «La B’lindienne» — Лаблендьен. Ибо нет во Франции говора быстрей и резче, чем в тех краях: здесь нет своего диалекта, однако человек заезжий, француз из другой провинции, подчас выдыхается, не поспевая за каденциями этой речи — меткой, точной, мускулистой, украшенной изящными архаизмами, которые совершенно непринужденно срываются с языка самого неотесанного из местных уроженцев. Стоит ли удивляться, что край разума также и край прекрасного языка?

Крестьяне здесь не прочь посмеяться — смех, без сомнения связанный с превосходным качеством виноградной лозы этих мест: ибо доброе вино живет в добром согласии со смехом, прекрасным языком и разумом.

В прошлом столетии в Лаблендьен все оставалось таким же, как в эпоху Декарта, так что ребенок, родившийся году в 1880, узнавал в школьных книгах вместе с классическим веком и свое собственное время, то, в котором жил он сам и его родня.

Географически изолированная, эта деревня, обязанная своим рождением колониальной лавке, может рассматриваться как своего рода столица, которой, пусть ею и пренебрегли исследователи, присуща тем не менее некая сокровенная культура, оказавшая не слишком, разумеется, широкое, но удивительно мощное влияние.

1

Вечерами, уложив спать детей, учительница устраивалась за круглым столом, где отужинала семья. Всякий раз, когда ей приходилось убирать посуду, чтобы освободить место и наконец приняться за работу, она думала, что это не слишком-то удобно. К тому же круглый стол был ничуть не похож на письменный.

Тем не менее она выкладывала возле керосиновой лампы стопку тетрадей, раскрытых все как одна на нужной странице, пододвигала стул с плетеным сиденьем, усаживалась. Зимой кутала ноги одеялом.

Она сидела правильно. Иными словами, в той правильной позе, которой терпеливо обучала своих воспитанников. Ей были прекрасно известны иллюстрации в книге: правильная осанка, неправильная осанка. Она знала, что такое сколиоз и сифоз. Вот она и держала спину очень прямо, не наклоняясь ни вправо, ни влево. Она не наваливалась на стол, как плохие ученики-растрепы на этих рисунках. Ее собственные волосы, плотно зачесанные назад, обнажали большой квадратный лоб. Она слегка касалась локтями края стола, вновь накрытого теперь ее красной шалью, кое-где запятнанной фиолетовыми чернилами.

Она исправляла ошибки.

У другой давно бы иссякло мужество от этих неизменных, год за годом, грубых ошибок на страницах тетрадей, похожих одна на другую. Но у Маргерит мужества было слишком много, чтобы потерять его хоть на йоту. Ее недовольство выражалось только в странной улыбке, как бы выше всего этого, — по правде сказать, скорее презрительной, нежели снисходительной.

Те же ошибки, если ей случалось их обнаружить в работах собственных детей, вызывали у нее ярость. Это уже было совсем другое дело. Когда ошибались Франк, или Жан, или Эмиль, или Шарлотта, она срамила их. Она обрушивала на них свое негодование и долго преследовала саркастическими замечаниями. Элен и Реее, младших, это пока не касалось. Они только приступали к самым азам чтения и могли рассчитывать еще на год-два блаженного покоя. Но потом и у них не будет права ошибаться. Неизбежные промахи, простительные детям крестьян, непростительны детям учительницы.

Своим красивым четким почерком Маргерит правила красными чернилами вековечные погрешности крестьянских детей. Случалось, ее вдруг смешила неожиданная и наивная оплошка и она заливалась веселым смехом, тоже неожиданным на этом, как правило, суровом лице. Тогда в ней проступало что-то юное и почти буйное. Ее вдруг разбирал смех неудержимо, она не в силах была с ним совладать. Можно было догадаться, что она невероятно вспыльчива. В ее смехе было нечто общее с ее чудовищными порывами гнева, с теми порывами гнева, которые позднее держали всех в страхе.

В этих приступах веселья, когда она хохотала до слез, сидя в одиночестве подле своей лампы после того, как дети уже уснули, обнаруживалось отсутствие чувства меры. Она попросила, например, учеников рассказать о последней ярмарке и поделиться своими впечатлениями. «Ничаво я не видала, ничаво не чуяла», — написала одна дурочка, которую родители заперли на ферме. Маргерит умирала со смеху от этого признания.

По правде говоря, доброй она не была. И, уж во всяком случае, была безжалостной. Требовательность делала ее великолепным педагогом. Но в то же время ей нередко случалось задеть, ранить самолюбие, — чувства своих учеников. Подчас она высмеивала их промашки даже с каким-то садизмом. Не велика заслуга заставить класс смеяться над маленьким простофилей, который стоит весь красный, опустив нос, неуклюжий в своем негнущемся фартуке. Маргерит и сама это отчасти чувствовала, но не могла совладать с собой и заходила слишком далеко в своих насмешках, глумлении, жестокости. В подловатом веселье класса таился для нее какой-то хмель. Она ощущала в себе неистощимый запас остроумия, силы, знаний. Аудитория не могла, конечно, оценить по достоинству ни ее лукавого подтрунивания, ни намеков. Она изливала всю эту чванливую роскошь ради собственного удовольствия, для самой себя. Она и не требовала понимания и того меньше ждала чьего-либо прощения. Она сама была своей публикой и своим трибуналом, частенько подвергая себя, как то должно доброй протестантке, суровому и здоровому суду собственной совести.

Тут она обращала на самое себя суровость, чаще всего предназначавшуюся ближнему. Она нередко презирала себя за какой-нибудь пустяк и гордилась тем, что умеет дойти в проверке собственной совести до конца, до этого презрения. Но такое состояние не затягивалось надолго. Наказания, которые она на себя налагала перед своим Богом, не наносили ни малейшего ущерба ее беспредельной самоуверенности, когда она оказывалась перед людьми. Она была в высшей степени преисполнена уважения к себе.

По воскресеньям, в церкви, она пела вместе со всеми:

«Юдоль печалей» не была, однако, ее миром. Она действительно славила гений, чтила талант, но до глубины души ненавидела слабость и, главное, скудоумие.

Будучи учительницей, она жила, как солдат, призванный на войну против глупости и невежества.

Вооруженная дипломом, черпая силу в отличии, с которым окончила Учительский институт в Пуатье, она в своей деревне осознавала себя представителем неоспоримых ценностей культуры. Эти ценности она передавала в наследство своим детям. Она хотела, чтобы они были еще богаче, чем она сама. Франк, вероятно, станет преподавателем (как знать, может, и университетским?), Эмиль тоже. Жан, не исключено, — писателем, поскольку он проявляет раннюю одаренность. Но до чего же трудно всех их дисциплинировать… Франк проводил часы за игрой на скрипке, так же как и Жан, левша, державший свой инструмент шиворот-навыворот и постигший это искусство самоучкой, точно какой-нибудь цыган. Эмиль и Шарлотта были начисто немузыкальны. Шарлотте случалось даже чудовищно фальшивить, когда она пела, с уроков сольфеджио она приходила вся в слезах, потому что ее учитель считал, будто Шарлотта ошибается нарочно.

Отсутствие артистизма в двух последних облегчало матери ее главную заботу — выработать дисциплину труда. Но в то же время она видела в этом своего рода врожденный порок. Воспитывать Эмиля и Шарлотту всегда было легко. Не приходилось ломать их собственную волю, как у двух старших, но, следовательно, меньше была и заслуга, меньше удовольствие от победы над ними. Маргерит могла бы преодолеть самое упорное сопротивление — она знала, как за это взяться. Она льстила гордости бунтарей.

Она говорила:

— Право же, Жан, ты слишком умен, чтоб тащиться на ярмарку, как эта вульгарная толпа! Тебе, полагаю, не доставит радости, если тебя увидят на карусели вместе с толстяком Бедаром и этой гусыней Леони!

Мальчик проникался чувством собственного достоинства и чаще всего отказывался от притягательных миражей цирка и зверинца.

Маленькой, прямой, хрупкой Маргерит не пришлось долго ждать, чтобы все три сына переросли ее на целую голову. Вскоре она уже не доставала им даже до плеча. В своем строгом английском платье с юбкой в складку и воротничком под горло, в шляпке канотье, прямо сидевшей на голове, она гордо шагала между ними, сознавая, что неустрашимое мужество возвышает ее над мальчиками, и ширя шаг на неизменных воскресных прогулках, уклониться от которых не могло прийти даже в голову ни одному из них.

Чем больше росли дети, тем больше требовалось ей сил. Ибо посягательства внешнего мира на каждого из них тоже росли. Просто ужас, до чего настойчивым становился враг. Приходилось удвоить бдительность, чтобы не позволить захватить себя врасплох. Маргерит рассталась со своим постом в деревне, весьма скромным. Она получила назначенье в Пуатье — продвижение по службе, разумеется, вполне заслуженное. Но тут, в городе, опасность грозила отовсюду. На братьев была возложена охрана Шарлотты, к ней никто не мог приблизиться. Но самих мальчиков приглашали в гости. Они привлекали, без всяких, конечно, усилий со своей стороны, симпатии сомнительных личностей. Как-то одного из них позвал к обеду его одноклассник, богатый и вдобавок католик. «Но мы вовсе не нуждаемся в этих людях! Его отец торговец. Какой-нибудь бакалейщик, наверно. Неужели ты примешь приглашение — на которое мы не можем ответить тем же — к какому-то невежде, который неспособен тебя оценить и будет обращаться с тобой, как с нищим? Возможно, у него за столом еще окажется кюре! Ну, нет!» Другой раз сына пригласил мальчик, имевший трех сестер: «Ты что, не видишь, что это семейство хочет пристроить своих уродин?»