Маркиз де Сад. Великий распутник: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

2 сентября 1783 года маркиз де Сад написал длинное письмо своей теще. В нем говорилось:

"Мадам, я весьма редко надоедаю вам, и вы должны волей-неволей поверить, что когда я это делаю, то лишь потому, что к этому меня подвигает чрезвычайно срочная и настоятельная нужда. Из всех многочисленных ударов, которые вы мне нанесли с тех пор, как я здесь нахожусь, ни один не причинил мне более глубокой раны, чем тот, которым вы разорвали на куски мое сердце. Вы участвуете в сговоре, попытке заставить меня поверить в то, что моя жена позорит свое имя. Возможно ли, что где-нибудь еще существует мать, которая или терпит подобные подлости, или делает все, чтобы убедить своего зятя в том, что они правдивы! Ваш план отвратителен, но то, что скрывается за ним, ясно как день, мадам. Вы хотели бы разлучить меня с моей женой и, как только я выйду отсюда, позаботиться, чтобы я не пытался снова с ней помириться.

Насколько же сильно вы ошибаетесь в отношении моих чувств к ней, если могли даже допустить мысль о том, что что-либо на свете могло бы привести к такому результату. Даже если бы вы внушили мне, что она держит в руке кинжал и пытается вонзить его мне в сердце, я бы бросился к ее ногам и сказал: "Бей, я это заслужил". Нет, мадам, ничто в целой вселенной не сможет отдалить ее от меня, и я продолжу поклоняться ей, каким бы способом она ни решила мне мстить.

Мне слишком много нужно искупить, великий Боже, мне нужно исправить слишком много проступков! Не позволяйте мне умирать в беспомощном состоянии, не имея возможности заставить ее забыть мои заблуждения. Любовь, почтение, нежность, благодарность, уважение к ней, — все чувства, которые может вместить в себе душа, слиты воедино в моем сердце, и во имя всего этого, должен вам сознаться, мадам, а не из-за крика совести я умоляю вас вернуть ее мне, как только я выйду отсюда. Неужели вы могли хоть на мгновение подумать, что столь долгое нахождение в тюрьме не дало мне довольно пищи для размышлений? Неужели вы действительно думаете, что мое заточение не заставило меня испытать раскаяние?

Я прошу у вас, мадам, лишь об одной услуге, а именно дать мне возможность доказать это. Я даже не думаю о том, чтобы вы поверили мне на слово. Я хочу, чтобы меня подвергли испытанию. Пусть нам позволят снова оказаться вместе, под тем надзором и в той стране, которую вы выберете. Пусть за нами следят с утра до вечера, столько лет, сколько вы пожелаете, и, при первом признаке какого-либо дурного поведения с моей стороны, каким бы незначительным оно ни было, пусть ее заберут у меня, и пусть мне больше никогда не позволят ее увидеть, и пусть у меня в последний раз отнимут свободу, или, если угодно, пусть лишат меня жизни, — я готов согласиться на все, что хотите. Нужно ли мне добавлять еще что-либо, мадам? Могу ли я еще больше раскрыть вам свое сердце? Пожалуйста, проявите хоть малую толику сострадания к моему положению! Оно убийственно.

Я знаю, что, говоря это, даю нам возможность порадоваться, но мне на это наплевать. К несчастью, я слишком сильно обеспокоен вашим спокойствием, мадам, чтобы испытывать хоть ничтожное сожаление по поводу того, что даю вам возможность позлорадствовать на мой счет. Если вашей целью было увидеть, как я пресмыкаюсь в смирении, в глубинах унижения, в состоянии отчаяния и мучительных страданий, таких немилосердных, какие может испытать человек, — тогда, мадам, наслаждайтесь своим триумфом, ибо вы достигли своей цели; пусть кто-нибудь попробует сказать, что на свете есть хоть одно существо, чья жизнь ему дороже, чем ее жизнь дорога мне. Пусть небо будет моим свидетелем, когда я говорю, что если мне и суждено сохранить ее, то только для того, чтобы попытаться снова привести в порядок свою жизнь, только постараться исправить вред, причиненный праведной и чувствительной душе вашей обожаемой дочери, которой, в ужасном исступлении моих диких помрачений ума, я причинил великую боль и страдания.

Ах! Господь Всевышний, как глубоко мое отчаяние, и как я скорблю о том, что заставил ее страдать! Кроме того, мадам, как религия, так и природа не дозволяют вам продолжать свое мщение до самой смерти; они запрещают вам отворачиваться от моего покаяния и пренебрегать моим искренним желанием исправить причиненный вред. К этой пылкой мольбе, мадам, я прибавляю еще одну, а именно искренне вас умоляю, чтобы меня не выпускали из тюрьмы, если вы не имеете намерения увидеть наше воссоединение с женой. Умоляю вас, не бросайте меня в новую пучину несчастий; не нужно, чтобы меня выпускали только лишь для того, чтобы снова арестовать на следующий день. Ибо, предупреждаю вас, мадам, именно так и случится.

Я не могу ни на мгновение представить себя свободным человеком, если только не окажусь снова в ее объятиях. Если бы вы спрятали ее где-нибудь в утробе земли, я бы отыскал ее и похитил. В ту самую минуту, как я окажусь на воле, я <…> снова попрошу вернуть мне жену. Если мне откажут, я брошусь к министру, а если и эта попытка не увенчается успехом, или какая-либо иная, которую мне придется предпринять, то я кинусь в ноги королю и попрошу его вернуть мне то, что дали мне небеса, и что никто на свете не может у меня отнять. Даже если бы они поставили на моем пути всевозможные препоны, если бы меня снова бросили в тюрьму, — что ж, я бы предпочел это, в тысячу раз скорее предпочел бы это, чем жить на свободе без нее.

По крайней мере, в оковах моя совесть спокойна; она утешается знанием того, что мне невозможно возместить ей причиненный вред. Если я буду свободен, мои передвижения не будут ограничены, и тогда будет совершенно необходимо, чтобы я или восполнил ей причиненный вред или расстался с жизнью. Не толкайте меня снова в новые неприятности, умоляю вас, мадам, и пусть меня не выпускают отсюда, если мне не суждено воссоединиться с нею, и тогда лучше оставьте меня там, где я нахожусь.

Будьте добры позволить мне повидаться с нею как можно скорей, и я смиренно прошу вас позаботиться о том, чтобы мы встретились наедине. Мне нужно сказать ей весьма интересные и весьма особенные вещи, которые вам следовало бы скрыть от посторонних лиц, независимо от того, считаете ли вы их достойными доверия.

Позвольте сказать вам, мадам, что, заканчивая это письмо, которое, клянусь, будет последним, которое я пишу кому бы то ни было, независимо от того, сколь долго еще продлятся мои мучения, позвольте мне сказать, что я припадаю к вашим стопам и прошу у вас прощения за все, лишь бы вырваться из кошмара моей участи. Не усматривайте в этом послании отчаяние человека, который потерял рассудок, но скорее воспринимайте его как отражение истинных чувств моего сердца. Я с надеждой ожидаю плодов вашего сострадания, мадам; я умоляю о нем безо всякого стыда, и, обращаясь к вам, я краснею только лишь за свои проступки".

Но мадам Кордье де Лонэ де Монтрёй не "купилась" на душевные излияния зятя, не поверив ни одному его слову. А через полгода, 29 февраля 1784 года, маркиза перевели в другую тюрьму — в Бастилию.

Произошло это тихо и даже как-то буднично. Просто в семь часов вечера полицейский инспектор Сюрбуа пришел за маркизом де Садом и препроводил его в Бастилию. Таким образом, продолжительность его содержания в Венсеннском замке составила 5 лет, 5 месяцев и 3 недели.

А 8 марта 1784 года маркиз вновь обратился к жене:

"Тридцать четыре месяца иронию с тех пор, как мне официально отказали в переводе в темницу, находящуюся на пороге моих собственных владений[13], где мне обещали полную свободу, и затем после просьбы позволить мне оставаться с миром там, где я был, независимо от того, в насколько плохом положении я находился, на тот период времени, который было угодно вашей матери, чтобы принести меня в жертву ее мстительности; повторяю, через тридцать четыре месяца после этого события, меня насильно забрали оттуда, совершенно неожиданно, без малейшего предупреждения <…> И чтобы отвезти меня куда? В тюрьму, где мне приходится в тысячу раз хуже и где меня в тысячу раз больше угнетают, чем в том проклятом месте, откуда меня забрали.

Такие методы, мадам, сколько ни пытайся замаскировать или приукрасить это жестокое деяние отвратительной ложью, такие методы, вы вынуждены сознаться, должны быть последней каплей в той чаше ненависти, которую я в самых грязных проклятиях поклялся обрушить на вашу семейку. И я искренне полагаю, что вы бы первая жестоко меня недооценили, если бы моя месть однажды не сравнялась по своей жестокости с теми карами, которые они навлекли на меня. Не волнуйтесь, и вы можете быть уверены, что ни вы, ни весь мир в целом не смогут ни в малейшей степени упрекнуть меня на этот счет. Но я не обладаю способностью выдумывать или хладнокровно рассчитывать, чтобы эффект того яда, который я намерен использовать, стал еще более губительным. Бездна, находящаяся глубоко во мне, предоставит то, что мне нужно, я все равно ожесточу свое сердце, механизмы мщения сделают самое худшее, и вы можете быть уверены, что яд, который я извергну, будет целиком достоин того, что выпущен против меня.

Вымышленный портрет маркиза де Сада. Гравюра XIX в.

Но давайте обратимся к подробностям. В таких случаях судят не по словам, а по делам, а пока руки связаны, молчание — золото. Вот уроки в искусстве лжи, которые я был вынужден выучить: я научусь, да, я в самом деле извлеку урок и однажды, мадам, я стану таким же обманщиком, как и вы.

Уже в течение двадцати лет, мадам, вы знаете, что для меня совершенно невозможно жить в комнате, обогреваемой с помощью печки, и, тем не менее (благодаря любовной заботе тех, кто участвовал в этом переезде), здесь меня заточили именно в такой комнате. За последние несколько дней я настолько неважно себя чувствовал, что перестал разжигать огонь; и, какой бы ни стала погода, я все равно не буду его разжигать. К счастью, лето уже близко; но если я все еще буду находиться здесь следующей зимой, то умоляю вас, чтобы вы предприняли все необходимые шаги, чтобы мне дали комнату с камином.

Вам также известно, что моцион даже еще более необходим для меня, чем сама пища. И, тем не менее, я нахожусь в комнате, которая почти вполовину меньше гой, что у меня была раньше, и в ней невозможно сделать и нескольких шагов, а когда мне разрешают выходить, что происходит редко, то всего на несколько минут, которые я провожу в маленьком дворике, где все, чем можно подышать, это зловоние, издаваемое надзирателями и кухней. Хуже того, туда отводят охранники, которые подталкивают меня шомполами, прикрепленными к стволам ружей, словно я попытался свергнуть самого Людовика XVI! О, как научаешься ненавидеть большое, когда придаешь такое значение малому!

Вам также хорошо известно, что приступы головокружения и частые кровотечения из носа, которые у меня случаются, когда я не лежу, опершись головой на что-нибудь как можно более высокое, вынуждают меня пользоваться очень большой подушкой. Когда я попытался забрать с собой эту несчастную подушку, то вы бы подумали, что я пытаюсь выкрасть список тех, кто устроил заговор против государства; они варварским образом вырвали ее у меня из рук и заявили, что иметь объекты такого масштаба никогда не дозволялось. И действительно, я понял, что, несомненно, существует какое-то секретное правило или предписание правительства, которое оговаривает, что голова заключенного должна постоянно находиться в опущенном положении, ибо, когда мне отказали в моей гигантской подушке, дабы исправить эту ситуацию, я скромно попросил дать мне четыре обрезка доски, — они посчитали меня сумасшедшим. На меня накинулась целая свора проверяющих, которые, удостоверившись, что мне действительно чрезвычайно неудобно находиться в постели, в своей бесконечной мудрости заключили, что правила — это правила, и изменить их невозможно. Поистине, я вам говорю, вам нужно самой увидеть, чтобы в это поверить, и, если бы мы проведали, что такие вещи творятся в Китае, наши мягкосердые и сострадательные французы, не теряя ни секунды, возопили бы во всю глотку: "Ох уж эти варвары!"

Более того, мне сказали, что я должен сам стелить себе постель и мести комнату. Что до первого, то тем лучше, ибо они стелили ее чрезвычайно дурно, а мне нравится самому стелить себе постель. Но что до второго, то, к сожалению, это дело безнадежное; здесь недосмотрели мои родители, поскольку никогда не включали подметание в программу моего образования. Они ну уж никак не могли предвидеть… многих вещей. Если бы даже и предвидели, ни в одном постоялом дворе во всей стране не нашлось бы слуги, который мог бы подержать для меня свечку на подметальном факультете. Между тем я умоляю вас устроить, чтобы кто-нибудь преподал мне несколько уроков. Я предлагаю, чтобы человек, который меня здесь обслуживает, мел комнату раз в неделю на протяжении следующих четырех или пяти лет: я буду следить за каждым его движением, и вы увидите, по прошествии этого периода обучения, что я смогу мести не хуже него.

В течение семи долгих лет пребывания в Венсеннском замке мне позволяли пользоваться ножами и ножницами, и в этом отношении никогда не возникало ни малейшей проблемы. За эти семь лет я совершенно не улучшился, это я признаю, однако и не ухудшился. Не будете ли вы столь добры, чтобы указать им на этот факт и соответственно сделать так, чтобы мне вернули право использовать эти два предмета?

Я раздет до нитки, слава Богу, и в скором времени я буду гол, как в тот день, когда появился на свет. Мне не разрешили ничего с собой забрать, без всяких исключений, даже рубашку, а просьба забрать ночной колпак заставила лакея разразиться площадной бранью, де Ружемона — орать до хрипоты, вследствие чего я все там оставил, и теперь самым настоятельным образом прошу, чтобы вы привезли мне на первое же свидание две рубашки, два носовых платка, шесть салфеток, три пары домашних туфель, четыре пары хлопчатобумажных чулок, два хлопчатобумажных колпака, две сетки для волос, шапочку из черной тафты, два муслиновых галстука, халат, четыре небольших куска льняного полотна квадратной формы размером пять дюймов с каждой стороны, которые мне нужны, чтобы промывать глаза…"

В этом письме маркиз де Сад и не скрывает своей иронии, но то, что описывается дальше, вообще находится где-то за гранью…

Посмотрим сами. Неверный муж, который еще совсем недавно довел свою жену до ухода в монастырь, теперь требует, чтобы она привезла ему в новое место заключения несколько книг (по списку), а также "подушечку для зада", подбитые мехом домашние туфли, два матраца, полдюжины банок варенья, шесть фунтов свечей, пинту кельнской воды ("более хорошего качества, чем та, что вы присылали в последний раз, которая никуда не годилась"), пинту розовой воды для глаз и т. д. и т. п.

Не правда ли, складывается впечатление, что маркиз просто издевается над Рене-Пелажи, ведь он еще требует, чтобы розовая вода была разбавлена шестой частью коньяка…

А после всего этого пространного перечня он еще и заявляет:

"Пожалуйста, позаботьтесь, чтобы багаж был послан мне своевременно".

[13] Речь идет о Монголимаре, который действительно находился в непосредственной близости от поместий маркиза де Сада. Дело в том, что маркиз настаивал на его переводе из Венсеннской крепости; и Рене- Пелажи через свою знакомую маркизу де Соран, фрейлину сестры Людовика XVI, добилась укала о переводе мужа в Монгелимар. Но маркиз сам отказался от перевода туда.