Политическая и военная жизнь Наполеона: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Чтобы понять, как искренно желал я мира, довольно представить себе взаимное положение обеих сторон, и очевидные выгоды, которые он должен был мне доставить.

Пожар Тулона, морские сражения в океане, при мысе св. Викентия, при Кампердюйне, при Трафальгаре, сдача Батавского флота при Текселе и бедствие Копенгагена, о котором я еще не упоминал, расстроили на двадцать лет все морские силы Европы. Англия не опасалась теперь ни малейшего соперничества; всем известно, какие выгоды извлекла она из этого. Необходим был продолжительный мир, чтобы пополнить вновь морские арсеналы, выстроить корабли и образовать матросов далекими плаваниями. Хотя Франция утратила важнейшую из своих колоний, но она могла вновь образовать моряков плаванием по обширным владениям испанским, и торговлей из Иль-де-Франса с Индией; Голландия сохранила еще Молуккские острова и сношения свои с Китаем и с Гвианой. Во власти Испании на обоих полушариях оставалось еще более гаваней и берегов, нежели у всей Европы, более, чем их было нужно ей для содержания своих купеческих матросов.

Американцы развивались с каждым днем более и более, и чем выше подымалось их образование, тем более собственные выгоды должны были привязывать их к Франции. Если я имел положительную выгоду в восстановлении мира на морях, то и на твердой земле восстановление спокойствия было для меня необходимо: могущество мое не могло более распространяться, не нарушая своей твердости; прочными установлениями и взаимными выгодами нужно было связать все части этого огромного здания, чтобы сделать его непоколебимым. Тогда только существование мира бывает прочно, когда обе стороны довольны его условиями; а это было невозможно: восстановление спокойствия на год или на два разорило бы нашу торговлю; а Англии принесло бы только пользу, возбудив в ней смелость к отдаленным предприятиям. Чтоб достигнуть полного и долговременного примирения, которого нам нужно было желать, мы условились, чтобы Россия предложила посредничество свое для утверждения мира, и если Англия станет упорствовать в своем несогласии, то Россия приступит к континентальной системе. Эта система, которую так несправедливо хулили, не поняв ее, могла разделиться на две различные отрасли: на политическую часть и на торговую, или мореплавательную.

В отношении торговли я имел две главные цели: во-первых, нужно было разорить торговлю Англии, чтобы лишить британское правительство возможности делать денежные вспоможения державам твердой земли для поддержания войны; во-вторых, стараться подорвать английскую промышленность, развивая свою собственную. Для последней цели нужно было доставить сбыт произведениям наших мануфактур и уничтожить его для неприятеля, то есть изгнать англичан из всех рынков Европы. Многие частные меры были уже приняты для этого; но они не могли привести ни к чему, пока всеобщая система не вытеснила бы из Европы морских властителей. Основание этой системы было положено в Берлине в 1806 году декретом, к которому потом я издал дополнение в Милане (17 декабря 1807 года). Этот закон был чудовищно ужасен; но англичане сами подали мне пример и сами заставили ему следовать. Однако же недостаточно было одних декретов; надо было отделить совершенно Англию от Европы и разорить её торговлю. Но в этом отношении континентальная система дурно выполнила свое назначение, потому что война в Испании уничтожила всё её действие, открыв неприятелю главнейшие рынки Европы; но в отношении промышленности она имела чрезвычайно важные последствия.

Сильная держава должна иметь не только постоянное, общее стремление к выгодному направлению своей политики; подобное стремление должно руководить и экономику её. Промышленности, как и всякой другой вещи, нужен путь, чтобы продвигаться вперед; во Франции она не имела этого пути, пока моя континентальная система не проложила его. До революции министерство финансов Франции обращало виды свои на колонии и на меновую торговлю, и приобрело тут большие успехи. Говорили, что следствием этих успехов были потеря кредита, упадок финансов, государства, уничтожение его военной системы, утрата достоинства внешнего и худое состояние земледелия. Все это не имеет смысла. Эти дурные последствия были произведены не богатствами колониальными и не меновою торговлею, но слабым правлением, которое потрясали мятежные парламенты. Прекрасные гавани и богатые негоцианты столько же препятствовали процветанию земледелия во Франции, как и в Англии; и королевство было так мало расстроено в царствование Людовика XVI, что оно выдержало двадцатилетние разрушительные перевороты, и все еще продолжало процветать.

Напротив того, колониальная система и меновая торговля обогатили все народы, и в особенности Франция была много обязана им своим величием. Но война навсегда расстроила эту систему; гавани лишились совершенно своего богатства, и на это время никакая человеческая сила не могла возвратить им то, что было уничтожено революциею. Поэтому необходимо было дать другое направление торговому духу, чтобы оживить французскую промышленность. Для достижения этой цели оставалось только одно средство: отнять у англичан монополию мануфактурной промышленности и сделать из этой промышленности цель всеобщего стремления государственной экономии. Нужно было привести в действие континентальную систему в полной её силе, чтобы иметь возможность давать огромные привилегии фабрикам, для побуждения капиталистов сделать необходимые затраты для заведения и приведения в действие этих фабрик.

Это подтвердилось на деле. Я дал ход промышленности, перенеся ее за море: она сделала такие быстрые успехи на твердой земле, что может не опасаться более соперничества. Чтобы процветать, Франция должна сохранять мою систему, переменив ей название. Она падет, если станет возобновлять морские экспедиции; англичане уничтожат их при первой войне. Я принужден был довести континентальную систему до крайности, потому что она имела целью не только принести пользу Франции, но еще вредить Англии. Мы получали колониальные произведения только посредством Англии, под каким бы флагом их к нам ни привозили. Следовательно, нужно было стараться как можно менее получать их; лучшим средством для этого было возвысить цену их до невероятности. Политическая цель была выполнена; государство от этого обогащалось; но я огорчил добрых женщин и они отмстили за себя.

Опыт доказывал ежедневно, что континентальная система хороша, потому что государство процветало, невзирая на тягость войны. Налоги были приведены в порядок; кредит шел наравне с денежными процентами; дух улучшения обнаружился в земледелии и в фабриках; целые деревни перестраивались заново, дороги и каналы облегчали внутренние сообщения; каждую неделю придумывали какие-нибудь улучшения; я приказал выделывать сахар из свекловицы, соду из соли, искусственное индиго; развитие наук продвигалось наравне с промышленностью. Напротив того, в Англии только некоторые торговцы обогащались, а промышленный класс терпел недостаток; ценность банковых билетов понизилась на одну треть и даже на половину, потому что за фунт стерлингов давали только 13 франков. Зло было бы гораздо чувствительнее, если бы Испания приняла мою систему, как я надеялся, и если бы нечаянное возмущение в Америке не открыло англичанам чрезвычайно выгодный сбыт их изделий. Но если выполнение моей системы было несовершенно, и далеко не достигало цели, которую я предложил ей, безумно было бы отвергать ее в то время, когда она начинала приносить плоды; нужно было утвердить ее, чтобы еще более возбудить соревнование.

Эта необходимость имела влияние на политическую систему Европы, принудив Англию продолжать войну и заставив меня настаивать со своей стороны в моих намерениях, с этого времени война приняла более важный характер. Для Англии дело касалось общественного имущества, то есть, её существования. Война сделалась народной; англичане не поручали уже более защищать себя чужестранцам: они сами вооружились и появились на твердой земле с сильными армиями. Они должны были найти содействие во всех тех, чьи выгоды пострадали на некоторое время от моей системы; а таких было немало.

Если обширная мореплавательная торговля составляет первый источник богатства и благоденствия, то свободное плавание на морях делается первой необходимостью и первым благом всех народов земного шара. Континентальная система имела целью доставить эту свободу на морях; но народы, которые стремились наслаждаться только настоящим, видели в моей системе закрытие своих гаваней и прекращение всякой торговли; они не заботилась о будущем благе и восставали против меня. Не только прибрежные страны были утомлены войной и пожертвованиями, которые я на них налагал; даже в самом сердце Европы отражалось неудовольствие. Сукна силезские, полотна, тканые на границах Богемии, не отправлялись более в Кадикс, чтобы переплывать оттуда в мексиканские порты под испанским флагом. Север не продавал более свой хлеб Голландии и не получал наши ткани. Шелковые изделия Лиона отправлялись только сухим путем в отдалённейшие места России. Настоящая причина всего этого зла заключалась в морском деспотизме Англии, имевшей средства делать столько препятствий всеобщему благосостоянию Европы. Я вступил в жестокую борьбу с этим колоссом, а народы, им угнетенные, вместо того, чтобы подчиниться на время всем пожертвованиям войны и содействовать моим усилиям, приписывали мне все зло, от которого я хотел их избавить. Весьма справедлива мысль, что купец и биржевой акционер более всех чужды высшей политики.

В политическом и торговом отношениях континентальной системе представлялись две цели, равно важные; во-первых, нужно было стараться союзами, договорами и обязательствами произвести у наших соседей то, что во Франции было следствием моих приказаний, то есть изгнание английской торговли; во-вторых, посредством тех же союзов приготовить военные и морские средства, с помощью которых можно бы было, при удобном случае, атаковать более непосредственным образом британский колосс. Мы могли поражать его в Индии с помощью России, Пруссии и Турции; можно было вредить ему и на островах Антильских, из испанских владений на твердой земле Америки и из Соединенных Штатов. Наконец, мы могли с ним сразиться и в Европе, посредством общего союза всех держав, имевших важную выгоду в падении его деспотизма на морях. Тильзитский трактат не предусмотрел всех соображений, которые должны были содействовать достижению этой цели; но не менее того он подвинул дела. Так как Англия не признавала более никакого нейтралитета, то и не могло уже существовать нейтральных держав; необходимо было, чтобы каждый решился или принять сторону Англии, или действовать против неё; вследствие этого мы и условились, в случае несогласия Англии на посредничество России, заставить все приморские державы действовать заодно с нами.

Испания была в войне с Англией; Турция только что объявила ей войну; за исключением Рима, который еще устоял, вся Италия повиновалась моим законам. Пруссия прервала все сношения с англичанами. Чтобы воспретить им всякий доступ в Европу, оставалось склонить к этому Португалию, Швецию и Папу; мы уверены были, что Дания готова согласиться на наше предложение. Австрия представляла более затруднений; она сообщалась с морями единственно только гаванью Триеста, из Венеции мы могли считать все суда, которые туда приставали, а обладание Ионическими островами делало меня владыкой Адриатического моря; сверх того можно было полагать, что Австрия не захочет навлечь на себя войну с Россией и Францией за поддержание отношений, которые касались её менее, чем всех других держав твердой земли: у ней не было колоний, которые она могла бы жалеть, ни морского вывоза товаров, который ей нужно было бы стараться сохранить. Я мог предложить ей несколько областей для вознаграждения за убытки. Если бы наше предположение относительно раздела Оттоманской империи осуществилось, то Бельгия и Сербия были бы наградой её снисхождения. Я решился склонить ее вступить в нашу систему. В случае непринятия Англией посредничества России для заключения мира нужно было не только преградить ей всякий доступ к твердой земле, но обратить еще против нее все средства приморских держав. Европа могла еще противопоставить ей 180 линейных кораблей [Франция имела 60 кораблей. Испания — 40, Россия — 25, Швеция — 15, Голландия — 15, Дания — 13, Португалия — 10, Итого: 180 линейных кораблей].

Через несколько лет число это могло быть доведено до 250; с помощью таких средств и нашей огромной флотилии можно было отправить европейскую армию и к Лондону. Сто линейных кораблей, употребленных в различных местах обоих полушарий, отвлекли бы туда большую часть британских сил, а между тем 80 лучших кораблей, соединенных в Ла-Манше, обеспечили бы переправу нашей флотилии и отомстили за оскорбление прав народных. Вот в чем состояло действительное мое предположение, названное безумным публицистами, подкупленными Англией; оно не удалось, может быть, единственно от ошибок, сделанных при выполнение его относительно Испании, и можно ли судить о предположении, которое не было осуществлено, которое было принято в конце 1807 года, и уничтожено в начале 1808 года событиями, открывшими англичанам весь Пиренейской полуостров и твердую землю Америки? Без испанской войны вся твердая земля, равно как и испанские колонии, были бы закрыты для англичан, морские силы всех держав были бы направлены против них: я мог бы возвратиться к своему Булонскому плану высадки с гораздо большими и положительнейшими вероятиями успеха.

Первое средство к достижению моей цели, в отношении политическом и торговом, было занятие войсками всех приморских стран, где Англия имела значительное влияние, и где нельзя было быть совершенно уверенным, что правительство будет действовать по моей системе. Швеция, Португалия и Рим находились в этом положении; Данию нужно было пригласить присоединиться к союзу, и уже в случае отказа занять войсками её владения. Англия имела везде глаза и уши; золотой ключ её отпирал все портфели; едва распоряжения эти были утверждены, как она узнала о них и приготовилась встретить бурю. Между тем Российский император поспешил послать в Лондон с предложением своего посредничества для заключения мира, объявляя, вследствие нашего взаимного условия, что я, со своей стороны, также соглашусь на посредничество, с условием, чтобы Англия сделала тоже в продолжение месяца, считая со времени заключения трактата. Лондонский кабинет принял посредничество Александра I, не объясняясь совершенно насчет своих предложений; он требовал прежде всего сообщения тайных условий, заключенных в Тильзите. Напрасно доказывали ему, что они были утверждены только предварительно; что император не мог сообщить ему условий, которые он обещал сохранять в тайне, и что они ни в чем не могли быть опасны Англии, потому что как скоро Сент-Джеймский кабинет решается на мир, то они делаются недействительными. Дела находились в этом положении, когда известие о покушении англичан против Копенгагена распространило ужас в Европе.

Большое вооружение, обещанное коалиции английским министерством, готовилось наконец отплыть в Балтийское море, в то самое время, как мы подписывали мир. Персиваль и Каннинг нашли теперь время весьма благоприятным, чтобы воспользоваться этим грозным соединением сил, которое делалось бесполезным на твердой земле, и употребить его против Дании, которая противилась требованиям Англии, но не объявляла ей войны. Если англичанам где-либо удобно было высадить войска свои, то это на острове Зеландия: они могли атаковать Копенгаген, не опасаясь наших сил, которые английский флот мог не пропустить через Бельты. Вот почему экспедиция была направлена против столицы Дании; успех казался тем более вероятным, что, окруженная в Померании и Мекленбурге воюющими войсками, Дания обратила все внимание и все силы на Гольштинию, чтобы обеспечить свои владения от всякого оскорбления.

Сент-Джеймский кабинет основывал свое несправедливое нападение на сведениях, которые он имел о тайных условиях Тильзитского договора, в которых действительно упоминалось о закрытии гаваней Дании и вытеснении англичан из твердой земли. Флот из 29 кораблей, 12 фрегатов и 500 транспортных судов отплыл 27 июля, вступил 4 августа частью в Зунд, а частью в Бельт, и высадил на берег 32 000 войска, с включением ганноверцев, которые были перед тем высажены в Стральзунде, и призваны потом назад. Лорд Карткарт предводительствовал этой экспедицией. Под ним начальствовал сэр Артур Уэлсли, сделавшийся впоследствии столь известным под именем лорда Веллингтона. Победитель Синдхия и Мараттов был вызван из Индии законами своего государства, и в первый раз явился на твердой земле Европы. Многочисленная артиллерия и отборные войска обеспечивали успех предприятия. Сэр Джексон был отправлен к Христиану VII с предложением вступить в тесный союз с Англией и с требованием вручить ей свой флот, который останется задержанным в английских гаванях, в залог его искренности. Это было повторение позорных требований, сделанных ими туркам, но поддержанное на этот раз более могущественными средствами. Король, наследный принц (Фредерик VI) и два Бернсторфа(1) по чувству своего достоинства не могли согласиться на предложения, отвергнутые даже турками с негодованием. Если бы англичане объявили Дании условия Тильзитские, и предложили ей присоединиться к ним для защиты её владений, объявляя ей войну в случае отказа, то поступок этот был бы естественным, но предписывать ей исполнение подобных требований было слишком нагло. К тому же они имели только одни подозрения о том, что происходило в Тильзите, и, основываясь на неверных слухах, решились напасть на державу, которая готовилась на Траве действовать против нас.

Датское правительство, захваченное врасплох, явило себя не менее благородным, как и в 1801 году. Наследный принц, находившийся в Гольштинии, полетел к Копенгагену мимо английских крейсеров, уговорил короля удалиться в Глюкштатд на твердую землю, поручил оборону Зеландии генералу Пейману(2), приказал набирать милицию в этой области для помощи столице, и возвратился потом в гольштинскую армию, чтобы ускорить её прибытие. Пока шли переговоры и англичане строили и вооружали свои береговые батареи, милиция собралась в числе 10 000 человек и приближалась к Киогге; но, захваченная здесь 29 августа 12 000 англо-ганноверцев, была разбита и рассеяна.

Усилия переговорщика и английских генералов оставались тщетными до 2-го сентября; и потому они объявили, что начнут бомбардировать город. Генерал Пейман командовал только небольшим числом линейных войск; но милиция Копенгагена, составленная из граждан города, взялась за оружие с таким же восторгом, как и в 1801 году. Со всем тем преданность жителей ничего не могла сделать против артиллерии, громившей столицу и с флота, и с прибрежных батарей: вскоре этот прекрасный город был обхвачен пламенем; в продолжении трех дней шестьсот домов сделались жертвой огня; оставалось одно средство спасти столицу от совершенного разрушения: сдаться на капитуляцию. В это время наследный принц собирал со всевозможной поспешностью войска, расположенные в Гольштинии, и вел их к берегам Фионии. Тщетная надежда — переправиться через Бельты было невозможно; столица пала, и англичане увели датский флот, состоявший из 18 кораблей и из 20 с лишком фрегатов и бригов. Недовольные разграблением всех морских арсеналов, они разорили корабельные верфи и все орудия и машины, нужные для работ; и потом возвратились к Темзе с этими бесчестными, но важными трофеями.

Ожесточение датчан простиралось до такой степени, что наследный принц послал Пейману приказание сжечь всю эскадру, но не отдавать ее англичанам. Офицер, везший это предписание, был захвачен неприятелем, стараясь пробраться в Копенгаген. Не унывая в несчастье, король Датский удалился в свой Рендсбургский дворец, и, поклявшись вести войну с Англией до последней крайности, запер им свои гавани, приказал прекратить с ними все сношения и захватить все лица и имущества британские в его королевстве. Этот почтенный государь не видел более своей столицы; он окончил дни свои в Рендсбурге, несколько месяцев спустя после этого происшествия, которое ускорило его кончину. Если государственная выгода может оправдать подобное нападение, и если Лондонский кабинет мог найти помилование в глазах Европы, то справедливо было бы, по крайней мере, судить о моих делах с большим снисхождением; все они были извинительнее этого, и не менее выгодны для моей империи.

Узнав о приближении неприятельских эскадр, я тотчас же приказал Брюну всеми силами помогать датчанам. После Тильзитского мира Швеции не следовало оставаться в тесном союзе с Англией, против соединенных сил России и Франции; это значило подвергаться верной гибели. Густав IV следовал только внушению своих страстей, и, радуясь успеху англичан против датчан, которых он ненавидел, не устрашился пренебречь грозою, готовою разразиться над ним, и прервал сам перемирие, заключенное в Шлаткове. Уверяют, что обещание англичан отдать ему Норвегию и некоторые датские острова побудило его к этому безумному намерению. Я приказал маршалу Брюну овладеть Стральзундом. Эта крепость могла долго защищаться, имея возможность получать продовольствие с моря. Управление осадными работами было поручено Шасслу(3), а средства к этому получили мы из арсеналов Магдебурга, Берлина и Штеттина. Атака поведена была 15-го августа против трех фронтов и в продолжение четырех дней подвинулась с необыкновенною деятельностью. Бомбардирование началось и все предвещало городу близкое разорение. Воспоминание славной обороны Карла XII, которому Густав старался подражать, могло побудить его пасть под развалинами Стральзунда; но он наследовал от своего великого предка только одно упрямство, а не гений его. Шведы много пострадали от упорства своего государя. Оставленный англичанами, которые сосредоточили все силы свои в Зеландии, и, тронутый представлениями градоначальства, он приказал войскам своим оставить крепость, которая и была занята Брюном 20-го августа; мы нашли там до 400 орудий и совершенно неповреждённые укрепления. Две недели спустя после этого происшествия остров Рюген был сдан нам на капитуляцию, по условиям которой шведская армия должна была возвратиться в свое отечество, а флот оставить берега Германии. Стральзунд не мог быть для меня полезен в войне на твердой земле; но если бы я возвратил его Швеции, он мог сделаться складочным местом англичан; потому я приказал Брюну срыть его укрепления.

Происшествие Копенгагенское было самым оскорбительным ответом, какой только можно было сделать на предложение посредничества императора Александра. В справедливом негодовании он сильно восставал против подобного нарушения прав; но все усилия его не могли воспрепятствовать взятию датского флота и разорению арсеналов; ему оставалось только прервать все сношения с Англией, и он действительно это исполнил своим манифестом от 7-го ноября. Исчислив все причины неудовольствия, Санкт-Петербургский кабинет прерывал сношения с Англией, провозглашал права вооружённого нейтралитета, объявлял, что ничего не изменит в своих постановлениях, пока не получит удовлетворения за Данию, и кончал следующими словами:

«Если император получит удовлетворение на все вышеозначенные пункты, и в особенности на утверждение мира между Францией и Англией, без которого ни одно государство Европы не может надеяться на спокойствие, его императорское величество охотно возобновит опять дружеские сношения свои с Великобританией, которые он сохранял, может быть, слишком долго при справедливом негодовании, в каком он должен был находиться».

Англия отвечала правдоподобными доводами, но не изъявила искреннего желания к сближению. Война сделалась неизбежною. Австрийский кабинет предлагал свое посредничество еще в то время, когда война континентальная пылала во всей своей силе в Польше. Приглашенный теперь приступить к всеобщему союзу, он счел нужным присовокупить ходатайство свое к стараниям России, чтобы склонить Англию к миру; согласие Англии считали в Вене единственным средством разрушить грозный союз, составленный под моим влиянием. Два или три года продолжительного мира на морях могли разрушить его, потому что союз не имел бы тогда никакой цели. Если же Англия отвергла бы все предложения и принудила Австрию к разрыву с ней, то в Вене надеялись получить от меня справедливое вознаграждение; я предлагал уже Францу I (II) часть турецких областей по его усмотрению. Вследствие этого австрийский посланник при Сен-Джеймском кабинете граф Штаремберг употребил сильнейшие убеждения для склонения его к миру.

В это время положение дел в Константинополе приняло для нас гораздо лучший оборот, нежели я ожидал, и поставило меня в затруднительные отношения с Россией. Мятежники, которые низвергли с престола Селима, скоро поссорились за свою добычу: с помощью того же Кабакчи, который из ничтожного начальника ямаков сделался на время главою правления, муфтий восторжествовал над каймаканом. Себастиани сумел довольно искусно снискать его покровительство, с помощью которого он вскоре приобрел над Мустафою (IV) почти столько же влияния, сколько имел над Селимом.

Последствия экспедиции англичан против Египта и морского сражения при Лемносе должны были еще более увеличить это влияние. Как скоро война с Англией была объявлена, новый капудан-паша Сеид-Али(4), горя желанием отличиться, полетел с эскадрою, состоявшею из девяти линейных кораблей, из Дарданелл к Лемносу. 1-го июля произошло сражение. Схватка была жаркая; русские имели более сведений в морской тактике и были лучше обучены; они прорвали неприятельскую линию, захватили один корабль и принудили капудан-пашу возвратиться в Дарданеллы; но, потерпев значительные повреждения, они сами должны были отступить к Корфу, где узнали вскоре о Тильзитском мире и о заключении перемирия в Слободзее.

Полковник Гильемино(5), посланный в армию визиря для заключения этого перемирия, подписал его 24-го августа. Михельсон умер; преемник его согласился на два условия, которые были отвергнуты императором Александром: однако выступление русских войск из Молдавии и Валахии было уже начато; турки сами нарушили перемирие, переправившись через Дунай при Галаце и перерезав нескольких молдавских правителей, выбранных русскими. Последние, узнав об отказе императора утвердить перемирие и о нарушении договора, поспешили снова занять левый берег Дуная.

Тильзитский договор естественно изменял всю политику Лондонского кабинета в отношении к России и Порте; он поспешил приказать войскам своим очистить Александрию, и старался восстановить дружественные отношения с Турцией. Лорд Пейджет старался быть принятым в Константинополе; но Себастиани успел заставить отказать ему. Притом турки согласились принять мое посредничество; нужно было на что-нибудь решиться. Хорошее расположение дивана укротило несколько гнев мой против гонителей Селима. Я спрашивал у Себастиани мнение его о разделе Турции; он опровергал его убедительными доводами. Если мне должно было отказаться от этого раздела, то выгода моя требовала, чтобы я стал посредником между этими двумя народами, и старался согласить их к взаимным выгодам: Россия и Турция могли принести мне равную пользу против моего непримиримого врага, преградить Англии доступ в Черное море и открыв нам врата востока. Я почувствовал, что, может быть, зашел слишком далеко в Тильзите; посланник наш при Санкт-Петербургском дворе, Савари, получил от меня приказание объясниться касательно участи Молдавии и Валахии, и выступления оттуда русских войск, без чего турки не соглашались начать переговоры. Император Александр опирался на мои обещания; канцлер Румянцев(6) представил ему впечатление, которое произведет такой поступок на всеобщее мнение, без того уже неблагоприятное Тильзитскому договору; уступка этих двух княжеств была единственным вознаграждением, которое можно было предложить народу за пожертвования, предписанные этим договором. Положение мое становилось щекотливо: изгнание турок из Европы воспламеняло часто мое воображение, как предприятие и рыцарское, и общеполезное; но я чувствовал также, что политика делала весьма сложным подобное предприятие; я понимал очень хорошо, что не должно было предоставлять одной России исполнение и выгоды его; а так как я сам не мог принять участия в этом деле, то не следовало допускать его. С другой стороны, я думал, что с помощью этих двух держав мы закроем англичанам Черное море и Восток. Для достижения этой важной цели, я не мог пожертвовать Порту России, и не имел возможности защищать совершенно и открыто выгоды Турции против России, с которою так тесно связал себя в Тильзите.

Государственные люди могут постигнуть затруднение, в котором я находился. Лондонский кабинет успел согласовать это чудовищное совокупление в 1799 году: но тогда существовала общая цель противиться утверждению нашей власти в Египте, и все старые неприязни умолкали перед этою целью. Положение мое было совершенно иное: я мог только предложить свои услуги, чтобы ускорить сближение; а это было не так легко: император Александр настоятельно требовал уступки Молдавии и Валахии, а турки не хотели и слушать подобные предложения. Я мог опасаться, что дальнейшие убеждения в уступке заставят диван склониться на союз с Англией, несмотря на то, что эта держава равномерно предлагала России Молдавию и Валахию в 1806 году. Но в делах политических не помнят прошедшего, а видят одно настоящее.

Прежде чем стану говорить о том, что происходило на юге, я считаю нужным сказать несколько слов о новом дворянстве, которое я учредил во Франции. Я был побужден к этому важными причинами. Кровопролития Иены, Аустерлица, Пултуска, Эйлау, Гейльсберга и даже самая победа при Фридлянде значительно уменьшили число моих булонских ветеранов: о них оставалось в полках одно только воспоминание. Кадры были наполнены молодыми солдатами: я счел нужным поощрить их к новым трудам назначением справедливых вознаграждений их предшественниками за славу, приобретенную ими такой храбростью и преданностью. Положение престола моего требовало сверх того, чтобы я оставил своему преемнику почетное сословие, которого собственная выгода заставляла бы поддерживать его. Если возможно усомниться в том, что дворянство поддерживает престолы, и если видели столько же мятежных дворян и духовных, как и простого народа, то, по крайней мере, это не может быть отнесено к новой династии, поддерживаемой дворянством созданным.

Равенство чинов в государстве, развращенном роскошью, есть мысль чудовищная; я давно уже твердо решился уничтожить этот жалкий остаток революции, восстановив в обществе высшие степени, требуемые и нравами века, и здравым рассудком, я старался сохранить равенство прав, без которого во всем проявляются злоупотребления и несправедливости. Учреждение наследственного дворянства не нарушало равенства прав. Из самых оснований собственности проистекает право передавать от отца к сыну воспоминание заслуг, оказанных Отечеству: оно совершенно справедливо. Если передаются имущества, приобретённые иногда постыдным образом, то от чего же не передавать лучшее из всех имуществ, честь?