Политическая и военная жизнь Наполеона: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Таковы были первоначально настоящие причины этих присоединений к моей империи этих королевств, отданных членам моей фамилии. Я искал не увеличения пространства, а источников силы для борьбы против Англии и ее союзников. По мере того, как британские эскадры приобретали новые успехи и покоряли какую-либо колонию в Индии, я спешил объявить новое присоединение какой-нибудь провинции в Европе, желая убедить англичан, что они ничего не выиграют, продолжая войну; что с каждым их приобретением, я удваиваю мое могущество, и что из моих присоединений к Франции извлекаю более выгод, нежели они из вновь приобретенных колоний.

Без сомнения эта система была противна принятым понятиям о народном праве, которого закон отвергает всякое завоевание, если наследственность или браки не дают на него права; но я не первый попирал эти, столь прославленные правила публицистов; Фридрих Великий и Екатерина II 40 лет до меня, а другие еще прежде их поступали подобным образом. Притом англичане считали себя вправе делать на море все, чему Европа не могла воспротивиться. От чего же я не мог действовать на суше, как они на море? Если море принадлежит тому, у кого наиболее кораблей, от чего же твердая земля не может принадлежать тому, у кого более батальонов, и кто умеет их употреблять лучшим образом?

Основываясь на этих рассуждениях, я решился воспользоваться важными успехами, приобретенными мною в войне 1805 года, чтобы дать решительный перевес моей федеративной системе; следствием этого было присоединение к ней Неаполитанского и Голландского королевств и образование Рейнского союза.

Между тем, как я полагал основания этой новой системы, знаменитый Питт умер скоропостижно (23 янв).

Говорят, что кончина этого великого человека была ускорена известием об Аустерлицкой победе, обещавшей продолжительное благоденствие империи, которую он хотел ниспровергнуть. Не знаю, справедлива ли всеобщая молва, но преемники Питта, назначенные королем, объявили в начале, что Англия, видя успехи наши, чувствовала необходимость переменить свою систему. Фокс был назначен главою нового правления. Выбор этого оратора, известного приверженца мира, служил хорошим предзнаменованием, хотя по положению и образу мыслей человека нельзя судить о его будущих поступках, когда он сделается министром: Людовик XII сказал, что король французский не мстит за обиды герцога Орлеанского; выбранный из оппозиции министр не был бы достоин управлять государством, если бы он не сказал также, что мнения оратора должны измениться, когда он поставлен на первую степень правления в государстве. Питт также, пока не овладел браздами правления, принадлежал к оппозиционной партии. Однако товарищи, назначенные Фоксу (Эрскин и Грей(7)), были также из числа благоразумных людей, постоянно желавших мира.

Как ни умеренны были эти министры, но все же они были англичане. Притом, с ними вместе заседали Гренвилль, Уиндем и Мойра(8), которых чувства были совершенно противоположны. Одною из первых мер, ими принятых, было объявление приказом совета (от 16 мая) блокады портов Ла-Манша, начиная от Антверпена до Гавра. Эта, совершенно новая мысль, блокировать страну по одному только приказу совета, была вполне непонятна; тем более, что на этом блокированном берегу у меня не было даже армии, которая бы угрожала англичанам. Я тотчас же отомстил бы за это алжирское распоряжение, если бы меня не остановили новые переговоры, начатые в это самое время с Сент-Джеймским кабинетом.

Положение твердой земли было не так мирно, как казалось; новые тучи, хотя еще отдаленныя, показались на всех краях горизонта.

Я получил еще в Мюнхене неожиданное известие, что прусский король не соглашался утвердить договор Гаугвица иначе, как с оговорками, которые совершенно изменяло самую сущность его. Правда, что по извинительному усердию, этот министр поступил против данных ему наставлений, и может быть, худо выполнил приказания своего государя. Положение короля было весьма затруднительно: он только что заключил с Англией договор, по которому обязывался покровительствовать в Ганновере ее войскам, которые со своей стороны должны были помогать Пруссии в случае нападения французов: этот договор был заключен позже венского [Венский трактат был заключен 13 декабря; Гаугвиц, намереваясь ехать 17-го, не почел нужным послать к королю; он прибыл только 25-гo, a 22-го был заключен в Берлине договор с Англией. Если бы Гаугвиц послал курьера (кажется дело, по важности своей, этого стоило; он бы избавил свое правительство от упреков, сделанных ему впоследствии. Англия даже утверждала, что Берлинский кабинет желал участвовать в договоре о денежном вспоможении; но Пруссия отвергает это обстоятельство]. С другой стороны император Александр предлагал королю отдать в его распоряжение всю русскую армию по договору, заключенному в Потсдаме.

Нельзя было ожидать, чтобы человек с столь благородным и возвышенным характером, как Фридрих Вильгельм, мог согласиться на союз со мною, несмотря на только что принятые обязательства. Король весьма дурно встретил Гаугвица: но выгоды государства перевесили внушения души его, ему оставалось или решиться испытать всю тяжесть моего гнева, или принять мои условия.

Увлеченный своими советниками, король решился на одну из тех мер, которые только запутывают дела, вместо того чтоб уладить их: он утвердил договор, с условием, что он временно займет Ганновер, до заключения мира, и что тогда только уступит свои три провинции, когда Англия утвердит его приобретение. Я так мало ожидал подобного поступка, что уже отдал Аншпах Баварии, имевшей полное право на это вознаграждение за уступленное ею герцогство Вюрцбург, доставшееся по Пресбургскому договору великому герцогу Тосканскому взамен Зальцбурга, отданного Австрии. Мне следовало бы подождать ратификации берлинского кабинета для распоряжения этими аншпахскими провинциями; но они уже были отданы; дело конченное нельзя было поправить. В том грозном положении, в которое поставила меня Аустерлицкая победа, я тем менее был расположен сносить унижение от короля, что смотрел с весьма хорошей стороны на поведение Гаугвица. Уступив королю богатое курфюршество взамен малых провинций, расположенных в дальнем расстоянии от его государства, я ему дал втрое более народонаселения и доходов, нежели сколько получал от него; сверх того наши границы не были смежны, как прежде, и следовательно Пруссия избавлялась от участия во всех распрях, могущих возникнуть между мною и Германиею. Это было самое полное удовлетворение, какое только я мог ему предложить, за нарушение неприкосновенности его земель. Лучше ли бы поступил я, наказав Бернадотта за исполнение моих собственных приказаний? Неужели я должен был придти с веревкою на шее в Берлин, подобно древним германским императорам, отправлявшимся некогда таким образом в Рим испрашивать себе прощения? Мне казалось гораздо проще согласиться, что мы были естественные союзники; что Ганновер принадлежал мне как победителю; уступая его Пруссии, я ее увеличивал на счет самых злейших моих врагов, производивших все коалиции; что выгоды Пруссии были в этом случае согласны с моими, и что благоразумнее было принять мои предложения, нежели удары моей победоносной армии в то время, когда Австрия была не в состоянии подать помощь Пруссии, а Россия «была слишком удалена, чтобы приспеть во время».

Врожденное благородство души — вот причина, побуждавшая Фридриха Вильгельма иначе понимать вещи и отказаться принять земли, отнятые у Георга III, с которым он был более в дружеских, нежели в неприязненных сношениях; она была достойна всякого уважения. Очевидно и то, что это приобретение сделалось бы только тогда верным, когда бы Англия признала его при заключении мира. Занятие земли войсками есть следствие побед; но обладание ею получает законность только через договоры или продолжительное овладение, которого уже нельзя более оспаривать. Итак, Фридрих Вильгельм должен был уступить мне три провинции за землю, хотя и гораздо обширнейшую, но на обладание которой он никогда не получил бы согласия Англии, что ввергло бы его в беспрерывные распри с этой державой.

Неприятное положение Пруссии проистекало из ошибки Гаугвица, который, ослепленный мнимыми выгодами заключенного договора, довольно неточно определил условия его. Он должен бы был сказать, что если уступка Ганновера сделается препятствием к заключению общего мира и что если по этому для блага Европы надобно будет возвратить его Англии, то Франция должна дать Пруссии другое, равноценное вознаграждение. Так как оговорка эта была упущена, то сам король мог сделать мне подобное предложение и, вероятно, я бы согласился. В случае же отказа с моей стороны Фридрих Вильгельм должен был избрать или опасную и неминуемую войну со мною или менее вероятную войну с англичанами. Решаясь на первое, следовало послать с наивозможной поспешностью и тайною доверенное лицо в Петербург, призвать русских в Силезию и вступить в переговоры с Австрией; решаясь на второе, следовало просто и без всяких оговорок утвердить трактат, заметив только, что если это вовлечет Пруссию в войну с Англией, то Берлинский кабинет, согласившись делить со мною удачи и неудачи войны, должен заключить наступательный и оборонительный договор, который обеспечил бы и участие его в выгодах в случае успеха. Из всех представлявшихся способов действий король выбрал самый худший, и самый невыгодный для меня, и самый опасный для Пруссии.

Еще труднее было понять, как в то самое время, когда кабинет этою условною ратификацией затруднял свои сношения со мною, он приказал одной части своих войск вступить в Ганновер, а остальных привел в состав по мирному положению и, уменьшив таким образом число их в половину, разместил по всему протяжению государства. Он думал отстранить все затруднения, прислав ко мне в Париж Гаугвица, чтобы продолжать переговоры.

Если бы отказ, им привезенный, был сопровождаем объявлением войны, я бы понял его; но принять стыд вторжения пруссаков в Ганновер и начать снова уже оконченные со мною переговоры было такое запутанное дело, которое самому искуснейшему дипломату было бы трудно уладить. Этот случай и возрастающая ненависть ко мне берлинцев, доверием которых пользовался Гарденберг(9), известный приверженец Англии, (он родился в Ганновере и был английский подданный) одним словом, тысячи обстоятельств показывали мне, что, несмотря на благородный характер Фридриха Вильгельма, я должен был остерегаться Пруссии. В Берлине все, исключая кабинет, принимало неприязненный вид; армия, стыдясь той роли, которую возлагала на нее политика, громко требовала войны; многочисленные толпы офицеров оскорбили в его собственном доме миролюбивого министра, предпочитавшего увеличение государства несвоевременной и невыгодной войне. Гусарские поручики хотели самовольно решать важнейшие вопросы политики и выгод государства.

Я тотчас же заметил все выгоды, которые можно было извлечь из моего положения относительно остальной части Европы. Пруссии должно было в две недели или решиться принять мою систему и отдаться под мое непосредственное влияние, или пасть под моими ударами.

Очевидно, что Венский трактат, обезображенный десятью строками, разрушавшими самые основания его, совершенно уничтожался: я объявил Гаугвицу, что Берлинский кабинет сам его уничтожил, и что дела должны быть подвергнуты новым переговорам. Я требовал, чтобы немедленно были уступлены обмененные провинции, потому что уже Аншпах был мною отдан; чтобы Пруссия отказалась от уступки Баварией 20 000 жителей; наконец, чтобы Берлинский кабинет запер гавани для английской торговли. Те самые министры, которые отвергли договор Гаугвица, заключенный с взаимными выгодами, почли себя счастливыми, не имея уже в своем распоряжении армии, что могут заключить со мною мир, хотя на постыдных условиях. Я отчасти ожидал этого результата: я обнял одним взглядом положение, в которое поставили короля его слабые советники и рассчитал, что он не мог иначе из него выйти, как покоряясь безусловно закону необходимости, или подвергая себя бедственным случайностям войны. При всем том, я был удивлен поспешностью, с которою он согласился на эту уступку: я привык видеть в поступках Фридриха Вильгельма глубокую обдуманность. Даже Потсдамский договор, не смотря на то, что он был заключен почти непосредственно после неприязненного движения пруссаков на Вислу против русских проистекал слишком ясно из нарушения нами неприкосновенности нейтральных владений и его можно было рассматривать как результат умно начертанной системы; он даже обнаруживал такую сильную волю, что заставлял меня ожидать скорее разрыва, нежели такой развязки, которая, без помощи оружия, выполнила все мои желания: эта победа, одержанная одним почерком пера, превзошла все мои ожидания. Я держал в своих руках Европу; надобно было этим воспользоваться; случай не замедлил представиться.

Лишь только новый трактат, заключенный 16 февраля и ратифицированный неделю спустя в Берлине, поставил Пруссию в зависимость, в которой она до сих пор не находилась, как новые неприятности чуть не произвели разрыва с Австрией вследствие двух, довольно важных происшествий: Венский кабинет, уступая мне венецианскую Далмацию, обязался передать Франции весьма важную гавань Каттаро; австрийцы ограничились тем, что вывели свой гарнизон; но русские войска 15-й дивизии, расположенной на семи островах, послали туда отряд, усиленный черногорцами, так что мы только с помощью оружия могли овладеть этим местом. Я требовал, чтобы Австрия ввела меня во владение этою гаванью, и как я не мог сухим путем пройти из Венеции в Далмацию, иначе как через Триест и Кроацию (Хорватию), то просил Австрию дозволить мне проход через ее владения, в котором она никогда не отказывала Венеции.

В Германии происшествие другого рода едва не поссорило нас: австрийцы послали свои войска занять Вюрцбург, который был уступлен не им, а великому герцогу Тосканскому. Это могло быть допущено по древним правам германской империи, но не соответствовало моим видам на Германию.

Я приказал остановить движение пленных, проходивших Швабию; присоединил к моей армии батальоны депо, которые составляли резервные корпуса Лефебра и Келлермана, что увеличило армию сверх комплекта, и предписал князю Невшательскому, оставленному мною в Баварии, не сдавать австрийцам Браунау и захватить батальоны, которые дерзнуть войти в Вюрцбург, если они не удалятся по первому требованию.

Уверенный в союзе Пруссии, я решился броситься с 250 000 на Австрию, не имевшую армии, или воспользоваться моим положением, чтобы заставить ее исполнять условия договора и вместе с тем отказаться от мысли преобладания в германской империи [Наполеон имел право требовать исполнении условий в отношении Каттаро; но ему не следовало самому нарушать договор, ниспровергая государство, им самим признанное].

Твердость моего положения и укомплектование армии тем более внушали ей опасения, что ее войска были совершенно расстроены и что напрасно ожидали возвращения пленных корпусов Макка для преобразования армии. Слабое положение Австрии и война, объявленная Англии Пруссией, делали меня властелином Германии; я решился воспользоваться удобным случаем, какого, может быть, мне никогда бы более не представилось, чтоб получить на твердой земле такое мощное преобладание, которое бы сделало меня ее повелителем и дало бы мне все средства восторжествовать в войне на море.

Я уже сделал некоторые предварительные распоряжения для приведения в исполнение этой системы, возведя моих братьев на троны, которые должны были вместе и возвысить мою фамилию, и привести пограничные державы под непосредственное влияние Франции. Императорский трон был наследственным в моем роде: я был родоначальник новой династии, которой века придали бы такую же законность, как и всем другим венценосным домам. Со времен Карла Великого ни одна корона не была возлагаема с такою торжественностью: моя власть была освящена и желанием народа и благословением церкви. Члены семейства моего, призванного царствовать, не должны были оставаться в разряде частных людей.

Мы были богаты завоеваниями: следовало привязать тесными узами эти державы к системе империи, чтобы склонить на ее сторону весы твердой земли. Мысль, что между народами нет других уз, кроме общих выгод, есть чистый парадокс. История наполнена доказательствами противного: как много встречаем мы в ней договоров, заключенных для выгод одних царствующих домов. Великое несчастие, без сомнения, когда общие выгоды народа не согласны с выгодою главы государства; но это нередко случается: сколько раз государи, и даже правители республик заключали договоры, совершенно противные выгодам народа. Свобода на море, к которой я стремился, без сомнения должна была быть желанием всех народов, и в особенности тех, которые имели приморские владения; но малые державы недостаточно ценили столь отдаленную надежду, чтобы совершенно отказаться от торговли на двадцать лет. Смотря с этой точки зрения, их настоящие выгоды, равно как и выгоды царствующих домов, согласовались против нас, как скоро мы препятствовали сношениям их с англичанами. Я не мог переменить это положение дел; довольно и того, что я заменил неприязненное для нас правительство другим, которого выгода требовала нашего союза, которого самое существование было тесно сопряжено с нашими успехами: мне не представлялось другого средства заставить действовать в нашем духе народы, совершенно к этому равнодушные, не было другого способа принудить их к пожертвованиям, плоды которых были выше их понятий.

Выполняя эту мысль, я роздал моим ближайшим родственникам свободные троны. Первый из них был неаполитанский. Эта несчастная страна нуждалась в короле, чтоб избавиться от безначалия, и брат мой Иосиф вступил на престол, только что приобретенный победами Массены.

Голландия уже давно утратила ту силу духа, которая поддерживает республики: она не имела уже довольно могущества, чтоб играть надобную роль, и доказала это при высадке герцога Йоркского. Шиммельпеник предсказывал республике скорый конец. Нельзя было предоставить прихотям избирательной системы успех моего союза с народами, столь необходимый для моих предприятий против англичан. Я не должен был предполагать, после событий 1787 года, что народ сожалеет об Оранском доме. Но казалось, что Голландия нуждалась в государе, и я дал ей королем моего брата Людовика.

Я был уже сам увенчан железною короною ломбардских королей; было бы неблагоразумно передать ее другому: такой пример был бы опасен. Притом же Австрия, принимавшая в этом наиболее участия, признавала учреждение королевства; но чтобы отстранить опасения как Австрии, так и всей Европы, я наименовал Евгения Богарне вице-королем, утвердив за ним наследственность этого престола после моей смерти.

Я отдал Мюрату великое герцогство Берг; сестра моя Полина Боргезе(10) получила княжество Гвасталу; Елизавета Баччиоки была объявлена владетельницею Лукки, Пьомбино, Массы и Каррары; Бертье, как уже я говорил выше, получил княжество Невшатель, уступленное Пруссией.

Увлеченный рассказом, я упомянул, что отдал Неаполь, забыв сказать о происшествиях, предоставивших моей власти это государство. После Пресбургского мира я приказал Массене отмстить за несоблюдение двором обеих Сицилий заключенного со мною договора. 8 февраля Массена перешел Гаральяно и двинулся тремя колоннами на Гаэту, Капую и Итри. Неаполитанские войска везде отступали без малейшего сопротивления. Двор удалился в Сицилию, объятый ужасом от моей прокламации 27 февраля. Депутаты регентства уже сдали Kaпую; ни одно завоевание не было произведено с меньшим кровопролитием. Можно было подумать, что нас завлекают в нарочно расставленные сети, стараясь усыпить нашу недоверчивость слишком легким покорением этой страны.

Сицилийский принц(11) собрал в Калабрии отборное неаполитанское войско силою oт 18 до 20 000 под начальством князя Розенхайма и графа де Дама, надеясь, что калабрийцы поддержат его поголовным восстанием, как в 1799 году, при кардинале Руффо.

Генералу Сен-Сиру было поручено покорить Апулию в Абруццо до Тарента, а Ренье очистить Калабрию; Массена принял на себя охранение Неаполя и осаду Гаэты. Ренье совершенно разбил дивизию графа де Дама при Кампо-Тенезе, между тем как Дюэм направился через Базиликате против дивизии Розенгейма; вся неаполитанская армия была рассеяна. Принцы сели на суда в Реджио всего с 2000 человек.