Вкус любви: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

истиннойнедотроги

(Соедините нужные слова. Упражнение четвертого уровня сложности.)

Теперь время будет тянуться еще дольше… Я просыпаюсь с мыслями о вас… Смесь фотографий, которыми я любовался на вашей странице, и ваших посланий… Фотографии словно ожили и начали двигаться… улыбаться… медленно раздеваться… а мой член такой твердый сегодня утром… Смочив языком ладонь руки, я почти небрежно ласкаю себя… представляя ваши глаза, глядящие в мои… запах вашей киски на моем нёбе… Воспоминание о вашей попке вызывает конвульсии в запястье, и я знаю, что наслаждение может наступить очень быстро… но я сдерживаюсь… Я хочу во вторник взорваться в вашем нежном чреве… затопить вашу темную и влажную запретную пещерку… наполнить ваше горло долгими теплыми струями горячей спермы…

Комната, куда я заманила Месье в это первое майское утро, находилась — думаю, и до сих пор находится — в пятнадцатом округе, в квартале, где я никогда раньше не бывала и куда больше с тех пор не возвращалась. Мое окно выходило на улицу Волонтеров, на несколько обветшалых зданий и небольшую больницу, окруженную коконом совершенно неуместной здесь зелени.

«Очень удачно — тут даже имеется клиника, на случай если я вдруг потеряю сознание в ваших объятьях», — написала я Месье.

Это был вечер понедельника, и я дрожала как осиновый лист, выкуривая на балконе сигарету за сигаретой. Комната сзади меня уже находилась в плачевном состоянии: всюду разбросаны мои вещи, простыни испачканы ягодами шелковицы и перезрелыми манго. На часах половина седьмого. Бабетта проводит вечер с Симоном, Инэс уехала в Довиль, Жюльетта с Матильдой отправились в кино — короче, я осталась в гордом одиночестве, которое продлится до десяти часов утра. И никто не протянет мне дружеской руки, чтобы поддержать в этом бесконечном разрушающем ожидании.

Время от времени Месье присылал мне сообщения, каким-то непонятным образом сокращавшие часы ожидания и одновременно делавшие их омерзительно долгими. Это был мой единственный контакт с внешним миром — и какой! При каждом вибрировании мобильного я была готова выброситься из окна. А по окончании чтения на какую-то долю секунды мне хотелось собрать свои вещи и удрать отсюда, не предупредив Месье, что я трусливо покинула место преступления. Меня толкало на этот шаг столько мыслей одновременно: о моем дяде, о сестре, видевшей, как я ухожу из дому с сумками, полными еды, но больше всего — безумный страх оказаться напротив этого мужчины, который вот уже пять дней представлял себе меня самой распущенной из всех девчонок, свободной от предрассудков (тогда как, лежа в одиночестве на широкой кованой кровати, я уже запрещала себе некоторые позиции, что могли бы открыть Месье мою сомнительную эпиляцию или апельсиновую корку на левой ягодице — напоминание о моей недавней полноте).

Я просто умирала от страха. В течение этой доли секунды безумных колебаний мне досаждал внутренний пронзительный голос: «А какая кожа у мужчин в этом возрасте? Она еще эластичная и упругая или же в легких морщинах, как руки стариков? И что делать, если он мне совсем не понравится? Если он окажется лысым пузатым стариканом? С испариной на лбу? Беззубым? Что делать, если он будет — а такое вполне вероятно — совершенно отвратительным? А его член? Что надо сделать, чтобы он стоял в этом возрасте? И достаточно ли он твердый?»

Раздираемая внутренними противоречиями, я получила сообщение: «Мне не терпится оказаться рядом с вами».

Все это было как сон наяву, я сохранила мало воспоминаний о том вечере, когда мои друзья из журнала «Разврат» пришли составить мне компанию. У меня осталась тетрадь в кожаной обложке, в которой Бенжамен сделал набросок моего лица в стиле Фрэнсиса Бэкона[15] раздавленной ягодой клубники, которая со временем приобрела оттенок высохшей крови. Есть также фотография, сделанная Кенза, на которой я с сигаретой в руке, прислонившись к спинке кровати, задумчиво смотрю в пустоту. Это единственный снимок, самый душераздирающий свидетель моей истории, запечатлевший меня с мыслями, полными этим мужчиной. Мне кажется, два месяца спустя мое лицо полностью изменилось. И причиной тому не потеря веса, а взгляд. Такого взгляда у меня больше не было никогда. Совершенно отсутствующего.

Потом, когда опустилась ночь, я несколько часов мыла волосы, — то есть это мне казалось, что несколько часов, а на самом деле я плескалась под теплой струей не больше четверти часа в полубессознательном состоянии, предаваясь бессвязным мечтаниям. Зеркала были расположены таким образом, что мое обнаженное тело под душем отражалось в комнате. И эта особенность, забавлявшая нас целый вечер с фотографической точки зрения, теперь оказалась довольно волнующей — помню, как я очень четко осознала: между комнатой и мной что-то происходит. Независимо от ракурса, под которым я на нее смотрела, маленькая несуразная комната, драпированная тяжелой тканью, вся вибрировала в ожидании Месье. Зеркала, в которых я отражалась одна, искали его незнакомый силуэт. Кровать, казалось, трепетала, а мебель, эта старая китайская мебель, видавшая виды, уже спрашивала себя, каково будет ее предназначение, когда он придет.

С горем пополам прикрывшись слишком маленьким полотенцем, я облокотилась на подоконник, чтобы выкурить энную по счету сигарету. Пятнадцатый округ и весь Париж казались мне необычными: в воздухе висело тяжелое напряжение, словно я ждала появления дьявола или Мессии. Или конца света.

Мой мобильный завибрировал — в последнем сообщении Месье, казавшемся эпицентром этого напряжения, говорилось: «Я ложусь спать. Следующие слова произнесу тебе на ушко».

До конца осознав смысл эсэмэски, я в ужасе выбросила окурок на капот стоявшей внизу машины. Я была напугана до смерти. Сообщила Месье номер своей комнаты, этаж — он мог появиться в любую минуту, а у меня с волос стекает вода, макияж расплылся по лицу, на ногах растут волосы. Действительность была такова: я ужасно боялась ему не понравиться. Меня истязала память: я могла бы воссоздать все его лицо, начиная с губ, которые я помнила (но зачем?). Я малодушно увиливала от небольшого усилия, которое дополнило бы этот призрачный словесный портрет, давно возникший у меня в голове. Неотступно преследующий меня призрак был окутан успокаивающей пеленой, без носа, без глаз, без реального лица, имеющего лишь эти губы. Эти губы…

Боже мой, как же здорово вспоминать о том вечере несколько месяцев спустя, когда полупьяная в метро я пишу эти строки просто потому, что мне нравится, как мой карандаш касается бумаги. Я помню все его мельчайшие жесты. Я могла бы снять фильм об этой ночи, не упустив ни единой мелочи. Как я улеглась под репортаж Арта о юных белорусских рокерах, пораженная полным отсутствием интереса ко всем этим людям и их бедам. Как завела будильник на шесть часов утра, прежде чем выключить свет и телевизор, оставшись совсем одна в голубом сиянии пустых улиц. Вежливый запах гостиничных простыней, всегда немного шершавых и не очень хорошо удерживающих тепло, — но я нуждалась именно в таком дискомфорте. Мне совершенно не хотелось проспать всю ночь.

Когда я проснулась (подпрыгнув от первого звонка), комнату заполнял красный свет. Очень приятный, не слишком яркий. Это было начало лучезарной недели. Через занавески проникал еще слабый свет погожего дня. Голубое небо без единого облачка. Я тряслась, словно в ожидании экзамена, вздрагивая от приступов тревоги. В глубине души, лишь в самой глубине, звенела тоненькая струнка желания, беспрестанное вибрато которой доносилось до меня из глубин смятения.

Свернувшись в позе зародыша под огромным белым одеялом, я наблюдала, как идет время, поднимается солнце, огорчалась, что не могу спать и лишь проваливаюсь в болезненное оцепенение, прерываемое странными снами, как бывает во время простуды. Я напряженно прислушивалась к звукам на лестнице, к своей агонии, пленница в этой маленькой узкой комнате, оклеенной от пола до потолка ярко-голубыми обоями.

Единственное занятие, которому я могла предаваться лежа на кровати, — это считать цветы на обоях, классифицировать их и анализировать стадию их распускания. Розовые тюльпаны полностью раскрылись, головки лютиков уже начали терять лепестки. В темном дереве серванта возле окна — королевская лилия, ее длинные изогнутые листья.

Мысль о том, что Месье мне не понравится, на секунду посетила меня, не вызвав настоящего опасения. Думаю, дело было вот в чем: во мне жило нечто вроде уверенности, что мы с ним по телефону уже прикоснулись к чему-то бесконечно большему, чем это утро вторника в номере парижского отеля, чему-то, основанному на более тонком притяжении, чем физическое. Это было не любовью или каким-то подобным ему благородным чувством, а скорее, как мне кажется, полной риска осознанной тягой к безнравственной связи.

Я могла бы еще успеть сбежать, чтобы перестать думать, насколько возбуждает меня табу на секс с Месье, насколько мне нравится мысль о том, что мне двадцать лет и я, украсив себя лишь чулками, делающими наготу еще более вызывающей, жду бывшего коллегу моего дяди, женатого мужчину сорока шести лет, отца пятерых детей, который ненамного старше моего отца.

Но полное отсутствие нравственности этого свидания удерживало меня здесь словно цепи и ядро на ногах. Мне редко доводилось испытывать такое острое психологическое возбуждение: помесь Большой восьмерки, устного выпускного экзамена и первого секса. Спрятавшись под одеялом, в мягком сумраке я наблюдала, как пульсирует кожа на моем животе, словно мои основные жизненные силы странным образом сконцентрировались в этой сверхчувствительной области. Медленно шли часы. На время забыв о желании, обо всех сексуальных мотивах, я в итоге принялась видеть в Месье свое единственное облегчение, надежду снова начать дышать свободно.

Когда Месье толкнул маленькую скрипучую дверь, которая была приоткрыта, я пыталась применить технику переменного дыхания, зарывшись в подушки и делая вид, что сплю. Медленные шаги, приглушенные ковром. Мое сердце, бешено колотившееся при каждом звуке на лестнице, почти остановилось, чтобы неспешно забиться снова: в ритме всего остального, в выжидательной позиции. Я со всей остротой ощущала новое присутствие: движение воздуха, плотного и ватного, как тягучий туман, звук задвигаемой защелки (поскольку ждать было больше некого и все, что должно было произойти через несколько секунд, зависело только от нас), нескромный шелест пальто, которое кладут на стул, но особенно — его бесшумное приближение, о чем я могла только догадываться. Впрочем, я какое-то время пыталась локализовать Месье в пространстве, приоткрыв глаза, спрятанные под завесой волос. Он мог быть везде одновременно, и единственное, что я видела, — это мимолетная тень на голубых стенах.

Я по-прежнему лихорадочно искала его, когда сомнений больше не осталось: матрас справа от меня прогнулся под его весом — о, каким многозначительным весом!

Так странно — можно достаточно четко почувствовать состояние мужчины лишь по тому, как он садится на край кровати. У некоторых полная неподвижность выдает глухое, парализующее желание. У других оно проявляется лишь перед самым началом ласк, напоминая детскую нетерпеливость.

В случае с Месье несколько обжигающих секунд я ощущала его взгляд на своей полуоткрытой спине, догадывалась о медленном взмахе руки, опустившейся на мой затылок, и все это размеренно, неуловимо. Я слышала его дыхание, невероятно спокойное. Казалось, он полностью контролирует ситуацию. Шорох ткани его костюма, звяканье часов на запястье — все эти незначительные звуки выдавали в нем еще глубоко цивилизованного мужчину, который только что прошел мимо портье двумя этажами ниже. Даже пальцы, касавшиеся моей шеи, были элегантно прохладными. Несколько минут они порхали вдоль моего позвоночника, и эти непривычные ласки вызывали во мне глухое волнение.

Казалось, весь Париж затаил дыхание.

Малая часть моего мозга, которая не была поглощена прикосновением его тонких пальцев к моим лопаткам, работала на полную мощь: я пыталась найти в нем что-то знакомое, какую-либо мелочь, что разместила бы эти пальцы во времени, снабдив их воспоминаниями и чувствами. Я силилась понять, могу ли быть уверена: это руки именно его, а не какого-нибудь незнакомца, случайно поднявшегося в мою комнату. Почему же эти ласки не были безликими?

Когда крупная ладонь раскрылась, чтобы обхватить одну из моих ягодиц, я потянулась как кошка, умело изображая внезапное пробуждение ребенка, спавшего крепким сном. И тогда Месье понял, что я знаю, что я чувствую его, и прошептал что-то, чего я не расслышала из-за шороха простыней, но я узнала голос, глубокий бархатный голос, от которого можно было сойти с ума.

Вдали церковный колокол пробил десять часов, когда Месье, лежа на кровати, крепко прижавшись к моей спине, кончиками пальцев рисовал на моем теле, а я продолжала свой медленный процесс узнавания. Я ощущала на плече мягкость свежевыбритой щеки, беззвучные поцелуи, похожие на солнечные проблески среди тумана. Месье ничего не говорил. Только дышал, унимая своим размеренным дыханием мои приглушенные вскрики. Казалось, он не знает, как мучительно чувствовать прикосновение пряжки ремня, согреваемой твердым членом под тканью костюма, какой вихрь эмоций это вызывает. Я ужасно боялась повернуться и увидеть его из-за рассудочного желания, испытываемого к нему, некой замысловатой помеси влечения и отвращения, не поддающегося объяснению.

Терпение Месье меня поражало — его явно не беспокоило, что он не видит моего лица, — но точно так же, как и я, он лишь наслаждался красотой и чувственностью, не пытаясь составить общего представления. Я просто знала, что эти руки мягкие, эта кожа приятно пахнет, и, поскольку красота, как правило, складывается из таких незначительных деталей, мне казалось: Месье в целом меня не разочарует.

[15] Фрэнсис Бэкон (1909–1992) — английский художник-экспрессионист.