Как и дочь, она бросилась на шею сына, потом отступила на шаг, говоря:
– Сави! Что за вид? Тебе надо переодеться. Ты не ранен? Пойдем ко мне. Голоден? Дать тебе хлеба, сыра? Как я счастлива тебя видеть, хотя, боюсь, не радость привела тебя сюда. О тебе ходят по Парижу такие слухи! Будто ты чуть ли не каждый день дерешься с кем-нибудь на шпагах! Как ты можешь? Ты ли это? – с упреком закончила она, уводя его к себе.
– Мама! Я только защищаюсь от тех, кому моя внешность не дает покоя. Но, поверьте, я никого не убил на дуэли, даже не ранил серьезно. Я остался прежним, каким вы хотели меня видеть.
– Жалеешь пойманных рыбок, вымениваешь их на перочинный ножик?
Савиньон кивнул.
– Вот это приходится тщательно скрывать, впрочем, как и многое другое. – И он усмехнулся.
– Я знаю, я все знаю, что у тебя на сердце, догадываюсь, чего ты жаждешь, – говорила мать, подавая сыну отцовскую одежду.
– От вас я ничего не хотел бы скрыть, и потому позвольте прочесть вам новый сонет.
– Читай, Сави, я так люблю твои стихи и всегда гордилась ими.
– Не знаю, можно ли гордиться мечтой о ЖЕЛАННОМ ЯДЕ, которым я, поверьте, словно весь пропитан.
– Читай, я все пойму.
Савиньон поцеловал матери руку и прочел стих:
Мадлен подошла к сыну и, приподнявшись на носочки, поцеловала его в лоб над бровями, где начиналась у него переносица.
– Лучше о самом своем сокровенном ты и сказать бы не смог! – произнесла она, вытирая передником слезы.
– Я знал, что вы поймете, – сказал Савиньон, снова целуя матери натруженную домашней работой руку.
– А как твоя комедия? Я все ждала, что ты нас пригласишь в театр, хотя не знаю, в чем могла бы пойти.
– Увы! На первом же спектакле по наущению церковного начальства ее освистали.
– Освистали? Не может быть! Я ведь читала и так смеялась от души.
– Душа в театре не нужна, о ней печется церковь, усмотревшая в моей пьесе оскорбление ее уставов. Пастыри не позволили довести представление до конца. О новых спектаклях не могло быть и речи, так же как и об ожидаемых доходах. – И Савиньон горько усмехнулся.
– Что же теперь?
– Я напишу новую пьесу. И так, чтобы зал и смеялся и рыдал!
– Я верю в тебя, но переоденься, не то отец…
Но переодеться Савиньон не успел.
Жозеф уже донес отцу о приходе брата, и господин Абель де Мовьер-де-Сирано-де-Бержерак, уже тучный и седой, с багровым лицом, словно вырубленным из красного песчаника, ворвался в комнату жены.
– Что это за проходимец? – закричал он. – Лохмотья? Посмел в них явиться сюда после драки, непутевый!
Савиньон, покорно склонив голову, подошел к отцу, чтобы поцеловать ему руку.
– Прочь, нечестивый! – брезгливо отпрянул отец. – Ты можешь вызвать только омерзение! Чего пришел? Бездельник! Тунеядец! Таверны, женщины, вино, дуэли! И вид бродяги! О подвигах беспутных слышал, обливался слезами, которые от гнева высыхали у меня еще на глазах.
– Абель, я умоляю! Ведь это сын наш!
– Молчите, сударыня! Нас этим сыном наказал господь!
– Я старался, отец, не доставлять вам хлопот.