– Не откажите в любезности, господин барон, посетить вместе со мной отменный трактир в Латинском квартале, за мой счет, разумеется.
– О таких вещах солдата не спрашивают, – ответил капитан и, распахнув снаружи дверцу кареты, взгромоздился туда, ибо был весьма внушительного телосложения по сравнению с щуплым маркизом.
– Чем обязан? – имея в виду приглашение в трактир, коротко осведомился капитан.
– Одна прелестная особа знатного происхождения, господин капитан, просила меня похитить вас.
Капитан хмыкнул, погладил усы и расхохотался похожим на лай хохотом.
– Однако вы шутник, господин маркиз! Хотел бы посмотреть на интересующуюся мною знатную даму! Я, знаете ли, больше не по знатной части промышлял.
– Вы просто скромны, капитан. В трактире мы все выясним.
Выяснение обстоятельств приглашения капитана в салон графини де Ла Морлиер «вылилось», в буквальном смысле этого слова, потоком доброго вина, наполнившего до краев увесистые кружки, которые поднимали, разумеется, за счет маркиза не только капитан, но и чуткая к таким возможностям студенческая молодежь и неудачливые художники, рисующие на салфетках и скатертях, за неимением других заказов.
Изрядно подвыпив, капитан забыл, для какой цели его сюда привезли, и стал рассказывать о своих несчетных победах в поединках до их запрещения, а также и после.
– Я не проиграл ни одного боя, – хвастливо заявлял он, отхлебывая глоток вина. – У меня их было семьдесят семь! Семьдесят семь и один особый…
– О, расскажите нам о нем, расскажите, – попросили несколько голосов.
– Рассказывайте, – шепнул маркиз, – все это будет известно знатной даме, о которой я вам говорил.
– Какая знатная дама? – удивился капитан. – Ах да! – И он икнул. – Так вот. Дрались мы с полковником лихо, не буду называть его очень известной фамилии. Мне не понравилось, как он взглянул на мою очередную подружку, а у подружек я выиграл больше боев, чем у мужчин. Так вот. Генерал, о котором я сказал, схватился со мной и хотел резким ударом выбить у меня шпагу из рук и с размаху ударил мою шпагу своей сбоку, да так, что разрубил мою пополам, как деревянную. Он хотел уже проткнуть меня, но сабельный удар занес его шпагу в сторону, и я успел особым, только мне известным выпадом проткнуть остатком моей шпаги его маршальский мундир на груди, притом так, что не задел его тела. Маршал прекратил бой, восхитившись моим ударом, и принес мне извинения.
– Не маршал, капитан, а генералиссимус, – на полном серьезе заметил один из молодых художников.
– Молокосос! – огрызнулся капитан. – Генералиссимус во Франции один, это его высокопреосвященство господин кардинал Ришелье. С ним ссориться никому не советую, даже вооруженным кистью.
– Ваше вооружение, капитан, больше подходит для ссоры с менее заметным человеком, – зашептал маркиз де Шампань. – И моя знатная дама рассчитывает на это.
– С кем, с кем я должен поссориться? – удивился опять капитан.
– Может быть, вы боитесь скрестить с ним шпаги?
– А вы, маркиз, не хотите ли скрестить свою шпагу с моей?
– Упаси бог, капитан! У вас слава первого бойца войска герцога Анжуйского. А вызовет вас на дуэль молокосос, вроде того, которого вы сейчас отбрили.
– А с чего это он меня вызовет на поединок?
– Потому что вы прокатитесь по поводу его длинного носа, который, право же, годился бы для ножен хорошего кинжала, а скорей всего похож на птичий клюв.
Капитан лающе расхохотался.
– И вы думаете, что этот «клювоносец» полезет со мной драться? Со мной?
– Он не выносит насмешек над своим носом.
– Не выносит? Какие нежности! Так ему придется вынести, придется, черт меня возьми! Или я не капитан и не провел семьдесят семь поединков и еще один! И пусть еще один будет! – пьяно бормотал барон, силясь подняться из-за стола.
Маркиз отвез его обратно в казарму, обещая завтра прислать за ним карету, чтобы он приехал в салон графини де Ла Морлиер.
Сирано де Бержерак, живя в тесной комнатушке над трактиром «Давид и Голиаф», получил надушенное письмо с графским вензелем, содержащее приглашение графини де Ла Морлиер посетить ее салон в ближайший четверг в вечерние часы, «чтобы провести время в непринужденной обстановке и простоте».
Сирано задумался. Не имеется ли здесь в виду одежда знатных мужчин и драгоценности, украшающие вместе с туалетами их дам? Одна мысль о светских красавицах заставляла его жаждущее сердце трепетать, он еще надеялся, что сила поэтического слова может затмить его внешнее безобразие, которое он так хотел бы забыть.
И он помчался к своему другу Шапеллю рассказать о необыкновенной удаче, об открывшейся ему двери в высший свет Парижа, ибо салон графини славился как один из самых блестящих, где собирались вельможи и люди особо знатные, а дамы дивно прелестные, утонченные и изысканные.