Охарактеризовав начавшуюся войну как схватку «между двумя группами капиталистических стран», Сталин продолжил: «Мы не прочь, чтобы они подрались хорошенько и ослабили друг друга. Неплохо, если руками Германии было [бы] расшатано положение богатейших капиталистических стран (в особенности Англии). Гитлер, сам этого не понимая и не желая, расшатывает, подрывает капиталистическую систему… Мы можем маневрировать, подталкивая одну сторону против другой, чтобы лучше разодрались. Пакт о ненападении в некоторой степени помогает Германии. Следующий момент — подталкивать другую сторону»{951}.
Как читатель «Мифа “Ледокола”», не могу избавиться от чувства неловкости за израильского историка. Приведя, худо-бедно, две цитаты из сталинских инструкций Г. Димитрову, он скрыл от читателя самую принципиальную их часть. О том, что советско-германский пакт помогает Гитлеру, который, не сознавая этого, войной с западными странами подрывает капитализм в Европе; что следует и дальше поощрять воюющих, чтобы они «лучше разодрались». Испытываю неловкость от того, что не нахожу приличествующего историку-профессионалу ответа на вопрос, почему он не решился процитировать ключевые сталинские фразы о назначении советско-германского пакта. Почему он так откровенно отказался от обещания писать, соблюдая объективность, которой, по его мнению, не хватает «невежественному» В. Суворову и «другим историкам». Как быть с его же призывом «постараться понять настроения людей того периода и не судить о них с позиций сегодняшнего дня». Откровения Сталина, центральной фигуры всего повествования Г. Городецкого, заслуживали того, чтобы они были переданы полностью и квалифицированно проанализированы.
Приходится констатировать: Г. Городецкий опустил самую важную часть сталинских свидетельств потому, что одними этими откровениями доказывается концепция «Ледокола» В. Суворова. Это не только отказ от принципа объективности, а молчаливое признание несостоятельности его «нетривиальной» версии советской внешней политики 1939–1941 годов.
Раз израильский историк вступил на путь искажения и просто утаивания наиболее важных сталинских документов («Краткого курса истории ВКП(б)», доклада на XVIII съезде, наиболее показательной части инструкций Коминтерну), он продолжил его и в отношении других исторических свидетельств. Так, в «Мифе “Ледокола”» не нашлось места дипломатическим донесениям в Москву из европейских столиц, в которых говорилось об охватившей западные страны панике перед неизбежными социальными последствиями мировой войны{952}. Неужели его автору представляется, что деятели того времени действовали по рецептам, которые он выписывает им задним числом, много лет спустя?!
Говоря о целях советской внешней политики в связи с мировой войной, Г. Городецкий полностью абстрагируется от ее геополитических последствий — распространения советского контроля на Восточную и Центральную Европу вплоть до Берлина. Поочередное «подталкивание» сторон, якобы одинаково враждебных СССР, вылилось в советское участие — на договорных началах! — в обеих воюющих коалициях. Сперва — заключив в августе-сентябре 1939 года два договора с нацистской Германией и войдя с ней в официально признанные «дружеские отношения»; затем, после начала советско-германской войны, — присоединившись к Атлантической хартии Рузвельта — Черчилля от 14 августа 1941 года, объявивших об объединении усилий их стран в войне против «нацистской тирании». Это — из числа главных событий начального этапа Второй мировой войны. Их нельзя ни обойти, ни превратно истолковать.
По окончании войны Сталин вновь уравнял обе коалиции, как он это делал и до войны, охарактеризовав Вторую мировую войну как схватку «двух капиталистических коалиций, вцепившихся друг в друга», чтобы «добиться мирового господства»{953}. А на партийном съезде 1952 г. историческое значение мировой войны (то есть ее главный итог) рассматривалось под углом образования «лагеря мира и демократии, противостоящего лагерю империализма»{954}. Какие еще требуются доказательства того, что в своей внешней политике сталинское руководство исходило из постулата необходимости воспользоваться «межимпериалистическими противоречиями» в интересах «дела социализма»?! Точнее — в классово-имперских целях сталинского Советского Союза.
Речь Сталина 10 марта на партийном съезде с ее прогерманскими акцентами, смещение 3 мая сторонника соглашения с западными странами наркома иностранных дел М.М. Литвинова, сталинские инструкции К.Е. Ворошилову от 7 августа, откровенно нацеленные на срыв еще не начавшихся переговоров с военными миссиями Англии и Франции, решение Политбюро от 11 августа о готовности вступить в официальные переговоры по уже оговоренным с немецкой стороной вопросам (которые и составили содержание секретного протокола){955} — таков неполный перечень документированных фактов весны-лета 1939 года, говорящих о целенаправленном курсе сталинского руководства на достижение договоренностей с нацистской Германией.
Без сухого остатка
Почему «Ледокол» В. Суворова нашел своих многочисленных читателей, а «Миф “Ледокола”» Г. Городецкого — нет? Потому, думается, что важна не только историческая истина, провозглашаемая каждым из этих авторов, но и путь к этой истине, который вместе с исследователем проходит читатель. Путь доказательств на фактах, документах, аргументах. У кого это убедительнее, у того и благодарные читатели.
Историческая ретроспектива, отраженная в словах и делах Сталина, убеждает, что итог его предвоенной внешней политики — заключение советско-германского пакта о ненападении, был предопределен расчетом на подрыв сил капиталистических стран в новой мировой войне. Пакт явился практическим воплощением марксистской идеи использования «межимпериалистических противоречий» в классово-имперских интересах сталинского Советского Союза. Отсюда советские метания от сотрудничества с Германией (1939–1941 гг.) до вхождения в коалицию вместе с Англией, США и Францией (1941–1945 гг.). Ни один из основных участников мировой войны не проделал таких глубоких военно-политических зигзагов, как Советский Союз; все остальные участники войны — войны коалиционной с обеих сторон — определились в выборе потенциальных союзников заранее.
В общем и целом «Миф “Ледокола”» Г. Городецкого есть не что иное, как ремейк сталинских «Фальсификаторов истории», от положений которого давно отказались историки, уважающие своих читателей. Противопоставив себя «другим историкам», а не только В. Суворову, автор лишил себя возможности попытаться раскрыть историческое значение Второй мировой войны. Не говоря уже о том, что вне его внимания остался общий контекст Второй мировой войны — глобальное противостояние демократии и тоталитаризма.
Заключение
В свое время, в итоге изучения политики Соединенных Штатов Америки перед Второй мировой войной и в ее начальный период, мною было сформулировано положение о причинно-следственной связи между происхождением и характером (причиной и природой) этой войны (в монографии «Нейтралитет США. 1935–1941. М., «Наука», 1990). Как войны, возникшей из-за неуемного стремления тоталитарных государств навязать свою волю всему миру. И, следовательно, как войны сил тоталитаризма против демократии, прежде всего против цивилизованных, продвинутых стран Запада. На этой антизападной основе между нацистской Германией и коммуно-социалистическим Советским Союзом, с заключением между ними пакта о ненападении от 23 августа 1939 г., на время установились отношения «стратегического партнерства».
Что ж следует из такого понимания направленности Второй мировой войны, развитой в настоящей книге?
С одной стороны, разумеется, автор разделял и по- прежнему разделяет убеждение практически всего исторического сообщества, что безусловно главная ответственность за возникновение мировой войны лежит на германской разновидности фашизма — национал-социализме (нацизме), прямыми пособниками которого были итальянский фашизм и японская военщина. Нельзя сбрасывать со счетов и объективно негативные последствия предвоенной внешней политики умиротворения, невмешательства и нейтралитета стран демократического Запада — Англии, Франции, США. Не думаю, что лидеры этих стран вели дело к всеобщей войне, которой они не желали, опасаясь за свои преобладающие в мире позиции и памятуя антикапиталистические социальные последствия предыдущей мировой войны. Однако, если иметь в виду большие политико-дипломатические ресурсы западных стран для защиты всеобщего мира, они повинны в том, что упустили ряд предоставлявшихся возможностей своевременно, на ранних этапах наступления держав Оси — Германии и Италии, а также Японии, противопоставить им свою решимость остановить агрессоров. Создать «карантин вокруг агрессоров», как предлагал в октябре 1937 года президент США Ф. Рузвельт, известный своими либеральными взглядами. Но дальше громкого заявления дело не пошло. Что более или менее удалось западным странам — это обозначить для мировой общественности «кто есть кто» в разворачивавшимся конфликте между противостоящими группировками — Германией, Италией, Японией, объединившимися в агрессивном Тройственном пакте (сентябрь 1940 г.), и государствами демократического Запада, осознавших общность своих жизненных интересов перед лицом наступления тоталитарных государств. Даже И.В. Сталин, говоря об «агрессивных» и «неагрессивных» государствах, называл западные страны «демократическими» (правда, чаще презрительно — в кавычках). Расстановка противоборствующих сил на мировой арене, за вычетом СССР, определилась заблаговременно.
С другой стороны, для нашей отечественной постсоветской историографии сохраняет актуальность задача значительно более критичного подхода к политике сталинского Советского Союза в связи со Второй мировой войной, в особенности к его политике в годы ее развязывания. Достаточно указать на то, что в переломное для цивилизации предвоенное десятилетие СССР открыто позиционировал себя проводником сепаратной, самодостаточной внешней политики — как политики единственного социалистического государства во «враждебном капиталистическом окружении». Ни одну из формировавшихся со второй половине 1930-х годов обеих капиталистических группировок Сталин, единовластный правитель громадной евразийской империи, не считал заслуживающей его поддержки. Советская ориентация в международных делах выглядела сугубо конъюнктурной, зависящей от того, какая из двух враждующих группировок в данный момент готова больше предложить Советскому Союзу. Какая из них готова, в частности, считаться с так называемыми государственными интересами СССР на его западных границах. Как показали официальные советско-западные (англо-франко-советские) переговоры весной-летом 1939 г. и почти одновременно шедшие закулисные советско-германские переговоры («разговоры» и «беседы»), на первых порах советские требования ограничивались возвратом территорий на востоке Европы, утерянных царской Россией в результате Первой мировой войны. Однако только на первых порах, пока не будет подготовлен плацдарм для реализации в последующем далеко идущих классово-имперских целей сталинского руководства. Чтобы в конечном счете Красная армия победоносно промаршировала по обессиленной междоусобной войной капиталистической Европе до Парижа, а то и до Атлантики.
С приходом к власти в Германии в самом начале 1933 г. нацистского лидера А. Гитлера, объявившего поход против «иудо-большевизма», в качестве приемлемых партнеров для Советского Союза на короткое время стали Англия и Франция. До этого, по официальной классификации Кремля, самые антисоветские страны, столкнувшиеся теперь с непосредственной опасностью, большей, чем коммунизм — с германским реваншистским нацизмом. Наметившееся было сближение со странами Запада на почве идеи коллективной безопасности оказалось подорванным начавшимся летом 1936 г. мятежом генерала Франко в Испании, и, не в последнюю очередь, англо-французской политикой невмешательства в условиях неприкрытой помощи мятежникам со стороны Италии и Германии. Давнее недоверие к западным государственным деятелям-«мерзавцам» Сталин подкрепил осенью 1938 г. публичным заявлением, что лидеры «демократических» государств Запада «еще больше» бояться революционно-освободительных движений в Европе и Азии, чем фашизма. А так как, по его мнению, капиталистический мир уже вступил во «вторую империалистическую войну», чуждую интересам дела социализма, решение напрашивалось. Следовало, по сугубо прагматическим мотивам, воспользоваться предельным обострением «межимпериалистических противоречий» для продвижения своих классово-имперских интересов, о которых то и дело проговаривались сам Сталин, в его окружении и партийные пропагандисты. А именно — маневрировать между двумя капиталистическими группировками в ожидании перерастания «империалистической войны» в «войну всеобщую, мировую», чтобы враги социализма и с той, и с другой стороны «лучше разодрались» (Сталин). Политике умиротворения агрессоров странами Запада, которые надеялись так или иначе избежать худшего — еще одной мировой войны, сталинский Советский Союз противопоставил политику подталкивания одной стороны против другой. Чего не удалось добиться провозглашением приверженности политике коллективной безопасности и на советско-западных переговорах, удалось осуществить посредством заключения пакта о ненападении с нацистской Германией 23 августа 1939 г. — в самый канун всеобщей войны, закрепив направленность ее агрессии в западном направлении, против Англии и Франции. Советско-германский пакт — с советской стороны — стал воплощением классовой, антикапиталистической стратегии Советского Союза, которому наконец-то удалось на деле воспользоваться «межимпериалистическими противоречиями» в стремлении изменить ход европейской и мировой истории. Такой итог (именно!) предвоенного политико-дипломатического маневрирования СССР — заключение пакта с нацистской Германией вместо соглашения со странами демократического Запада — был предопределен расчетом на подрыв капитализма во Второй мировой войне.
Отсюда попеременное участие СССР, причем на договорных началах, в обеих воюющих коалициях: вначале — в комбинации с нацистской Германией (1939–1941 гг.), затем в союзе с государствами демократического Запада — Англией, Францией, США (1941–1945 гг.). Ни один из основных участников мировой войны — войны между коалициями — не проделал таких резких военно-политических зигзагов, как Советский Союз; все остальные основные участники войны определились с выбором потенциальных союзников заранее, еще до ее начала. После войны Сталин, говоря об образовании «мировой социалистической системы», лишний раз подтвердил существование у него общего антикапиталистического замысла, вынеся СССР за рамки обеих коалиций и противопоставив его и бывшим западным союзникам, и государствам-агрессорам Тройственного пакта. Об этом же свидетельствуют многочисленные официальные заявления о том, что, идя на пакт с Гитлером, а позднее войдя в союзные отношения со странами Запада, сталинское руководство исходило исключительно и только из интересов советского государства. Вторая мировая война с ее последствиями показала, что классово-имперские интересы сталинского Советского Союза не совпадали с долгосрочными интересами государств ни одной из двух капиталистических коалиций. Неудивительно, что мировая война, из-за незавершенности противостояния демократии и тоталитаризма, сменилась войной «холодной» между недавними союзниками — демократическим Западом и тоталитарным Советским Союзом.
Самоограничение кругом определенных, классово очерченных представлений, фрагментарное понимание мировых реалий сказались на том, что Сталин воспринял Вторую мировую войну как давно ожидаемое, должное крушение капиталистической общественно-политической структуры. Более того, он видел в наступившем всеобщем хаосе исторический шанс для распространения, вплоть до насильственного, за пределы СССР советской модели социализма. Озабоченные подготовкой решительного штурма бастионов капитализма в Европе, кремлевским деятелям было не до интересов всеобщего мира, о чем они говорили неохотно, походя.
В неутихающих спорах историков и политиков о том, кто помогал Гитлеру в развязывании Второй мировой войны, ответ найти достаточно несложно, задавшись самоочевидными вопросами. Кто еще, помимо Гитлера и его сообщников в Токио и Риме, был заинтересован в сломе Версальско- Вашингтонской системы международных отношений, созданной победителями в Первой мировой войне? Кто еще, помимо Гитлера, был заинтересован в пересмотре государственно-территориального статус-кво повсюду в мире, начиная с Европы, остававшейся генератором глобальных процессов? Кто еще, помимо нацистских лидеров, строил свою политику в расчете на кардинальные социальные перемены в мировом общественном развитии? Напрашивающиеся ответы на эти вопросы прямо указывают на определенную ответственность Сталина за мировую войну, на экспансионистские цели внешней политики руководимого им советского государства.
Но провоцируя Гитлера и подталкивая его к развязыванию мировой войны, Сталин рубил сук, на котором сидел. У него не было подлинно исторического видения. Он не понял, что Первая мировая война изменила условия мирового развития, выявив необратимую тенденцию к упадку империй. Сталин не усвоил уроков мировой войны, в итого которой распались Австро-Венгерская и Оттоманская империи, пала монархия в Германии, растерявшей все свои колонии. Российская империя также понесла немалые потери, устояв, в новом коммунистическом обличии, лишь благодаря большевистской революции и обильной крови, пролитой в гражданской войне между белыми и красными.
Верно, что империи-победительницы в Первой мировой войне удержали свои позиции, оттянув процесс имперского распада, но вторую кряду мировую войну они уже не выдержали, хотя вновь были победителями. Не сразу, но Англии, Франции и другим европейским колониальным империям пришлось-таки расстаться с некогда завоеванными землями в Азии и Африке, где появились новые независимые государства. Позднее, не сразу, их судьбу разделила Советская империя, также вышедшей из Второй мировой войны со статусом победительницы. Уповая на мировые войны как приближающие победу всемирного социализма, Сталин сотоварищи жили ожиданиями еще одной, третьей мировой войны как времени окончательной гибели капитализма. Не нам надо бояться новой мировой войны, а капиталистам, говорили с трибуны партийного съезда КПСС в октябре 1952 г., повторяя точно такие же заклинания гибели капитализма как перед Второй мировой войной. Готовясь к еще одному, так сказать, последнему сражению с капитализмом и тем самым вновь противопоставив себя практически всему остальному миру, Советский Союз не выдержал «имперского перенапряжения», надорвав силы в Холодной войне и приблизив время собственной гибели. Насилие в любых ее проявлениях — как универсальный метод достижения целей внутренних и внешних — как представляется, теряет свое былое значение.
Особая роль советского фактора в XX веке свое выражение нашла в стремлении социалистического Советского Союза упростить проблему выбора пути развития современной цивилизации, сведя его к формуле-дилемме: социализм либо капитализм. Такие ленинско-сталинские теоретические выкладки, как «общий кризис капитализма» были напрямую ориентированы на антагонистическое противоборство двух систем, на силовое решение мирового спора «кто — кого». Насилие внутри и вне страны служило интересам сохранения коммунистической власти — доминирующей идеи правителей из Кремля. Все это окончательно определилось в последний период жизни Сталина, с завершением строительства базиса и надстройки советской системы, принявшей свой классический вид. Дальнейшее оказалось как бы запрограммированным. Если верно распространенное мнение о том, что наша цивилизация все еще остается не сложившимся явлением на планете, не менее верно и то, что большевистская революция 1917 г. в России по своим деструктивным последствиям немало способствовало этому.
И здесь важно подчеркнуть, что наступившая после Второй мировой войны длительная историческая полоса противостояния СССР с продвинутыми странами демократического Запада, противостояния, принявшего в Холодной войне тотальный характер, непосредственно связана с выходом сталинского Советского Союза, начиная с советско-германского пакта о ненападении 1939 года, на линию прямой, открытой схватки с капитализмом. Холодная война стала естественным продолжением мировой войны для тех, кто считал гитлеровское нападение на Советский Союз еще одной, после «похода 14 государств», попыткой капитализма сокрушить советский социализм. Ее сущность проявилась в длительной конфронтации двух систем в лице сверхдержав — СССР и США.
Советский коммуно-социализм пал в результате провального проигрыша в соревновании мировых социально-политических систем. Прежде всего в соревновании идеологий. Марксистское учение о диктатуре пролетариата и международное коммунистическое движение существовали постольку, поскольку жила идея победы пролетариата в мировом масштабе. С угасанием коммунистической идеи и вызванный этим распад Советской империи (а не наоборот) коренным образом повлияли на исторический процесс. Ясно, что столь радикальный поворот мог произойти только под напором извне, в силу мировых реалий — результат несостоятельности вызова, брошенного капитализму большевистской Россией в далеком 1917 г.
Е.Т. Гайдар, посвятивший свою книгу «Гибель империи» (М., РОССПЭН. 2007) урокам истории для современной России, следующим образом формулирует, пожалуй, основной вывод этой книги (стр. 58): «К сожалению, даже свой опыт нечасто учит чему-то. Чужой — почти никогда. Но если мы не извлечем уроки из того, что произошло с нашей страной и другими империями в XX в., то можем стать угрозой миру. Это самое страшное, что может случится с Россией». Растущая геополитическая напряженность между Россией и Западом — Европой и США, — инициированная напористой внешней политикой В.В. Путина и наблюдаемая на протяжении большей части текущего 2014 года (когда пишутся эти заключительные строки), вынуждает вспомнить об этом предостережении.
Новая Россия, сменившая Советский Союз, битого в Холодной войне не только идеологически, но и едва ли не во всех остальных проявлениях жизни, одно время, как казалось, попыталась имитировать принципы либерализма (другими словами — признать приоритет общечеловеческих ценностей) и некоторые другие характерные черты победившей стороны, но ненадолго. Берет верх традиционная вера в «особость» евразийской России. Не спадает и ностальгия по советскому имперскому прошлому, «когда все нас боялись». Но еще не было случая в истории, чтобы распавшаяся империя возродилась.
Источники и исследования
Внешняя политика Советского Союза в период Отечественной войны. Документы и материалы. 22 июня 1941 г. — 31 декабря 1943 г. Т. 1. М., 1944.
Внешняя политика Советского Союза. Документы и материалы. Январь-декабрь 1946 г. М., 1952.