Привлеку внимание читателей к переговорам в Кремле, приведшим к подписанию пакта. Существует немецкая запись переговоров, из которой видно, что участники переговоров — И.В. Сталин, В.М. Молотов, И. Риббентроп говорили не о сохранении всеобщего мира, а оценивали соотношение сил участников назревшего вооруженного конфликта: Германии и ее противников — Англии и Франции. Люди, замыслившие сговор, были единодушны насчет предназначения пакта. При этом Сталин не скрывал своего предпочтения, отданного Германии{933}.
При анализе историко-международного значения пакта следовало бы отталкиваться от определения В.М. Молотовым пакта как «поворотного пункта в истории Европы, да и не только Европы»{934}. Определения однозначного, указывающего на далеко идущие намерения сторон пакта, вошедших в отношения, по оценке «других историков», стратегического партнерства. Но Г. Городецкому приходится, чтобы не подрывать свою историческую конструкцию, снова отмежевываться от «других историков». Поэтому слова В.М. Молотова (как и ряд красноречивых фактов советско-германского сотрудничества, включая совместный раздел Польши), пишет он, «не следует принимать за чистую монету» (с. 74). Почему не следует? Разве сталинское руководство, общее мнение которого отражено в молотовском определении, не ведало, что творило? Разве на следующий день после заявления Молотова о пакте как «поворотном пункте в истории Европы, да и не только Европы», то есть 1 сентября 1939 г., не произошло нападение Германии на Польшу, ознаменовавшее начало Второй мировой войны? Объяснение израильского историка замечательно просто: «эти эпизоды (как бы мелкие, незначительные события, включая войну с Польшей и оценку Молотовым пакта. — В.Н.) отражают сложности, с которыми столкнулись русские после заключения пакта» (там же). «Другие историки», наоборот, на основании тех же фактов пришли к выводу, что советско-германским пактом, как до этого XVIII съездом ВКП (б), был запущен событийный ряд, зримо ускоривший драматическую развязку мировых противоречий.
Если оценка В.М. Молотовым значения советско-германского пакта лишена содержательности, как быть с его же заявлением о взаимных геополитических выгодах, которые получили стороны благодаря военно-политическому сотрудничеству? С его заявлением о том, что заключение пакта «устранило возможность трений в советско-германских отношениях при проведении советских мероприятий вдоль нашей западной границы и, вместе с тем, обеспечило Германии спокойную уверенность на Востоке»?{935} Это — о территориальном расширении Советского Союза за счет его малых восточноевропейских соседей и победах немецкой армии в Западной Европе. В подготовленном в мае 1941 года в ЦК ВКП(б) документе «О текущих задачах пропаганды» в качестве одной из двух причин немецких успехов в войне против Франции и Англии — после фактора военного превосходства Германии — называлось то, что, готовясь к войне, она постаралась установить «дружественные отношения с СССР». Потерпевшая же поражение Франция, наоборот, проявила, как и Англия, «легкомысленное отношение к вопросу о роли и удельном весе Советского Союза»{936}.
Не много ли официальных заявлений, которые «не следует принимать за чистую монету»? Разве начавшийся «сталинский натиск на Европу»{937}, капитуляция Франции (по оценке английского историка Д. Рейнольдса, повлиявшая на ситуацию во всем мире{938}), ликвидация независимости многих малых европейских государств — эти «действительные события» 1939–1940 годов не привели к крутым геополитическим сдвигам на континенте?
Г. Городецкий убеждает читателя не доверять не только тому, что говорил глава советского правительства В.М. Молотов, но и Сталину. Он пишет: «Было бы ошибкой принимать за чистую монету собственное объяснение Сталина, что, подписывая пакт, он знал, что ему придется воевать с Германией, и он стремился лишь к передышке» (с. 61. Курсив мой. — В.Н.). А несколькими строками выше говорится прямо противоположное — что пакт «отразил относительную слабость России и прекрасное понимание того, что рано или поздно России придется встретиться с Германией на поле боя» (там же. Курсив мой. — В.Н.). Обычно пишущий проверяет самого себя, вновь и вновь редактируя свой текст, чтобы устранить явные ляпы; если, конечно, считаться с будущим читателем.
Отказ Г. Городецкого признать значимость обобщающих самооценок советской политики сталинским руководством, объявив их не заслуживающими того, чтобы принимать за «чистую монету» (этими двумя примерами дело не ограничивается — см. ниже), вынуждает коснуться и других его исследовательских приемов такого же свойства. Так, слова Сталина о том, что «действия Красной Армии — также дело мировой революции», объявляются им «неудачным заявлением» (с. 78). Еще больше примеров, когда израильский историк отвергает важные положения на том основании, что, мол, это всего лишь словесная дань идеологии. При этом, напомним, он отрицает какую-либо связь идеологии с политикой, как у Сталина, так и у Гитлера.
Странные умозаключения Г. Городецкого ставят читателя его книги перед дилеммой. Чему верить: нынешним представлениям автора о событиях того времени или тому, как воспринимали мировые лидеры эти события, в соответствии с которыми они строили свою политику? Читатель был бы избавлен от такого выбора, следуй автор «Мифа “Ледокола”» своему призыву «постараться понять настроения людей того периода и не судить о них с позиций сегодняшнего дня». Действительно, как иначе подходить к историческим событиям?!
Далее — не меньшая странность. Вступаясь за предвоенную сталинскую внешнюю политику, Г. Городецкий пишет, что напрасно историки «уделяют первостепенное внимание подписанным месяц спустя (после подписания пакта от 23 августа 1939 г. — В.Н.) совершенно секретным протоколам», используя их для выявления истинных целей советской политики (см. курсив в вышеприведенной цитате из «Мифа “Ледокола”»). Почему напрасно? А потому, аргументирует он, что секретные протоколы были подписаны не сразу, не вместе с пактом, а спустя месяц. Следовательно, секретные протоколы не имели того значения, которое им придают «другие историки». Дело доходит до того, что на последующих страницах он спорит сам с собой, доказывая существование связи пакта с секретными протоколами (с. 45-46). Но стоило ли ломиться в открытую дверь? Например, достаточно было воспользоваться материалами широко известного сборника документов «Год кризиса. 1938–1939», изданного МИД СССР за несколько лет до появления «Мифа “Ледокола”». Во втором томе сборника опубликована «Памятная записка», врученная В.М. Молотовым германскому послу Ф. Шуленбургу 17 августа 1939 г., в которой советская сторона настаивала на заключении пакта о ненападении или подтверждения пакта о нейтралитете 1926 г. И далее: «С одновременным принятием специального протокола о заинтересованности договаривающихся сторон в тех или иных вопросах внешней политики, с тем чтобы последний представлял органическую часть пакта»{939}. А через два дня был представлен советский проект пакта с «Постскриптумом» — о том, что «настоящий пакт действителен лишь при одновременном подписании особого протокола по пунктам заинтересованности Договаривающихся Сторон в области внешней политики. Протокол составляет органическую часть пакта»{940}.
В свете того, что уже говорилось о приемах, используемых израильским историком в подкрепление странностей «Мифа “Ледокола”», его трудно заподозрить просто в невнимательности при чтении документальных изданий с текстом пакта. Он не мог не знать, что вместе с пактом в ночь с 23-го на 24-е августа 1939 года был подписан и приложенный к нему секретный дополнительный протокол — первый и основной из общего числа шести секретных протоколов, принятых сторонами в 1939–1941 годах. Принятых на протяжении нескольких лет, а не за один месяц. Оба документа, пакт и секретный протокол, по которому стороны «обсудили в строго конфиденциальным порядке вопрос о разграничении сфер обоюдных интересов в Восточной Европе», в соответствующих дипломатических публикациях следуют один за другим, на соседствующих страницах{941}. Согласитесь, все это более чем странно.
Наконец, неужели Г. Городецкому неведомо, что не сам пакт, а дополняющий его секретный протокол о разделе Восточной Европы и стал главным предметом переговоров (скорее — торга) в Кремле? Читаем примечание к секретному протоколу, опубликованному в 22-м томе «Документов внешней политики СССР». Оговорка об отсутствии записи хода переговоров в Кремле (на самом деле существует упомянутая выше немецкая запись переговоров; думается, есть и советская запись, только запрятана далеко) сопровождается примечанием составителей тома о том, что Сталин счел необходимым начать встречу с И. Риббентропом 23 августа именно с вопроса о разграничении «сфер интересов»{942}. В своем последнем слове на Нюрнбергском процессе И. Риббентроп говорил, что когда он прилетел в Москву для заключения пакта, Сталин «дал понять, что если он не получит половины Польши и прибалтийские страны, еще без Литвы с портом Либава, то я могу сразу же вылететь обратно»{943}. Эти требования Сталина были приняты немецкой стороной и зафиксированы в секретном протоколе.
Кстати, этот важнейший том (в двух книгах) широко известной серии «Документы внешней политики СССР», посвященный 1939 году (он вышел за три года до появления книги Г. Городецкого. — В.Н.), не нашел никакого отражения в «Мифе “Ледокола”». Между тем в документах тома прослеживается встречное движение сторон к пакту, импульс которому придало требование В.М. Молотова (заменившего М.М. Литвинова в НКИД СССР) на первой же беседе с германским послом Ф. Шуленбургом подвести «соответствующую политическую базу» под отношения между Германией и Советским Союзом. Чего он стал тут же добиваться, заменив М.М. Литвинова в НКИД СССР{944}. Таковы приемы, которые использует израильский историк, чтобы избавиться от углубления в международные отношения кануна войны и избежать постановки вопроса о роли Сталина в развязывании мировой войны.
Ко всему прочему, заявляя, что секретный протокол был подписан не одновременно с пактом о ненападении, а месяц спустя, Г. Городецкий обходит застарелую проблему советской внешней политики — как сохранить тайну секретного протокола к советско-германскому пакту о ненападении от 23 августа 1939 года. Полвека советские руководители, все — от Сталина до М.С. Горбачева, скрывали от общественности тайну секретного протокола. Она продержалась так долго потому, что разглашением содержания протокола снимался вопрос о том, кто, в какой конкретный момент и с какой целью развязал мировую войну. Это объясняет и то «трогательное единство» в сохранении тайны секретного протокола, которое пронесли через всю мировую войну нацистские лидеры и сталинское руководство. Правда, интересно, что же оказалось весомее схватки смертельных врагов — Сталина и Гитлера, раз никто из них не решился обнародовать секретный протокол, обвинив во всем противную сторону?
Тот факт, что Г. Городецкий следует советской традиции сохранения тайны секретного протокола (применяя прием, до которого никто из последователей «Фальсификаторов истории» до него не додумался — мол, пакт и секретный протокол были подписаны в разное время), не мог не сказаться на интерпретации им исторического значения пакта (и еще раз: в разительном отличии от «других историков»). Поражает и то, что, оправдывая внешнюю политику сталинского руководства, он начисто игнорирует проблему взаимосвязи политики и морали применительно к международным отношениям 1939–1941 годов. В его узко дипломатическом повествовании все державы и их лидеры уравнены в качестве субъектов международных отношений — и Гитлер, и Чемберлен, и Сталин. У «других историков» подход совершенно иной.
Поскольку морально-нравственная сторона «действительных событий» мало интересует автора «Мифа “Ледокола”», он не видит ничего плохого в факте ведения сталинским руководством в последние предвоенные месяцы переговоров одновременно и со странами демократического Запада, и с нацистской Германией. Для Г. Городецкого, развивающего свой тезис о враждебном окружении, которое «все более смыкалось вокруг Советского Союза», это — «реалистическая политика» (с. 46, 57). Другими словами, ничего иного не оставалось, как только проводить «такую политику, которая бы наилучшим образом отвечала безопасности Советского Союза» (с. 60).
Так, по мнению израильского историка, родилось решение Сталина пойти на пакт с нацистским лидером Гитлером.
Заключительный вывод автора «Мифа “Ледокола”» сводится к тому, что и в 1939 году, и в 1941 году действия Сталина объясняются «безнадежностью политических альтернатив для Советского Союза» (с. 344). Признавая, однако, что с весны 1939 года, с английских гарантий Польше, перед Советским Союзом «открывалась возможность выбора», то есть у него появилась свобода маневра, являющаяся «венцом успеха любой внешней политики» (с. 52–53). Но почему ж в таком случае Г. Городецкий говорит об отсутствии альтернатив для СССР? Только потому, что он так и не смог разобраться в мотивах сталинского руководства, разобраться в том, что оно преследовало во внешней политике исключительно классово-имперские цели. В создавшихся для СССР, полагал Сталин, крайне благоприятных международных условиях для проведения такой политики.
Трудно поверить, что историку с пятнадцатилетним опытом изучения международных событий того времени не известно, что как западные страны, демократические Англия и Франция, так и нацистская Германия придавали решающее значение тому, на чьей стороне окажется Советский Союз в приближающемся всеобщем конфликте. Сталин не мог упустить шанс воспользоваться «межимпериалистическими противоречиями». Поэтому наряду с официально объявленными советско-западными переговорами шли тайные двусторонние советско-германские «разговоры» (В.М. Молотов) и «беседы» (И. Риббентроп). В политико-дипломатических кругах Европы существовало убеждение, что масштабный конфликт на континенте начнется только после того как определится с выбором Советский Союз — последняя еще не определившаяся формально великая европейская держава, могущая склонить чашу весов в ту или иную сторону.
Прибегнем к свидетельству непосредственного участника предвоенных дипломатических переговоров с советской стороны с представителями и Запада, и Германии. К свидетельству В.П. Потемкина, в 1937–1940 годах — первого заместителя народного комиссара иностранных дел СССР. Позже — главного редактора третьего тома «Истории дипломатии» (первое издание), целиком посвященного дипломатической подготовке Второй мировой войны и опубликованного за три года до появления «Фальсификаторов истории». В главе по предвоенному 1939 году, а ее соавтором был В.П. Потемкин, выделен параграф «Соперничество англо-французского блока и немецко-фашистской дипломатии из-за соглашения с СССР»{945}. Выходит, Советский Союз не только не был в «осаде», а находился в выигрышной позиции, когда шло соперничество, конкурентная борьба за то, чтобы привлечь его на свою сторону. Ибо — так начинается параграф: «для обоих лагерей исключительное значение приобретал вопрос, на чьей стороне в предстоящем столкновении окажется Советский Союз»{946}. Высокопоставленный очевидец свидетельствует: сталинский Советский Союз был хозяином положения, выбор был за ним. И он был сделан — в пользу нацистской Германии.
А что говорят опубликованные советские и иностранные дипломатические документы о внешнеполитическом выборе, перед которым стоял Советский Союз? Какую из версий они подтверждают: раннюю в «Истории дипломатии» — о том, что выбор был за ним, или позднюю в «Фальсификаторах истории» — о том, что Сталину ничего иного не оставалось, как подписать пакт с нацистской Германией, версию, которую пытается возродить и развить Г. Городецкий своей книгой?
Мне уже приходилось доказывать, что советские руководители в послемюнхенской Европе вовсе не считали себя в «международной изоляции», а тем более в «осаде». Наоборот, Сталин и его окружение считали, что пришло время, когда они могут последовать примеру царской России, которая во внутриевропейских конфликтах нередко определяла исход конфликта{947}. Г. Городецкий же, отвлекаясь от мотивов сталинского руководства, утверждает, что выбора, поддержать ли западные страны или их противника в лице Германии, Советский Союз лишила несговорчивость западных держав на трехсторонних переговорах в Москве и опасения войны с Германией в результате ее вторжения в Польшу (с. 57–59). На этих страницах, ссылаясь на секретные разведывательные данные от 7 мая и 19 июня, попавшие на стол к Сталину и якобы определившие «на ближайшие два года» его политику, израильский историк вновь навязывает читателю абсолютно бездоказательный вывод о том, что «у Сталина не было альтернативы подписанию пакта» (с. 61). Как в «Фальсификаторах истории», где подписание пакта выдается за «лучший выход из всех возможных выходов»{948}.
Но как быть с официальными советскими заявлениями, по которым дело выглядит совершенно по-другому? Для Г. Городецкого это не проблема. Или он, как уже отмечалось, просто отмахивается от таких заявлений, предлагая не принимать их «за чистую монету». Или, как в данном случае, вновь игнорирует заявления сталинского руководства, которое по-прежнему было уверено в том, что агрессия нацистской Германии в первую очередь направлена не против Советского Союза, а против Франции и Англии. Одно из таких заявлений В.М. Молотов сделал в конце мая, комментируя заключение 22 мая германо-итальянского военно-поли- тического договора. По его словам, теперь агрессорам больше не нужно прятаться за ширму борьбы с Коминтерном для отвлечения внимания. Теперь «определенно говорят, что этот договор направлен именно против главных европейских демократических стран»{949}. Даже по разведывательной информации от 19 июня (с. 59), о которой так высоко отзывается Г. Городецкий («выдающийся документ», «блестящая разведывательная информация») немецкие планы в отношении Советского Союза не шли дальше его временной нейтрализации путем «второго Рапалло».
Сталин сполна воспользовался возможностями маневрирования в открывшейся для него уникальной ситуации.
Советский руководитель, якобы не имевший иного выхода, как сделать «выбор в пользу меньшего из двух зол» — то есть заключить пакт с Гитлером (с. 61), воспользовался представившейся ему возможностью, чтобы продвинуться в своих классово-имперских планах.
После начала войны Германии с Англией и Францией, выступившими в соответствии со своими обязательствами на стороне Польши, Сталин с предельной откровенностью разъяснил мотивы, по которым он заключил пакт о ненападении с Гитлером. Сделал он это 7 сентября, принимая генерального секретаря Исполкома Коммунистического интернационала Г. Димитрова, обратившегося за политическими установками для Коминтерна. В присутствии В.М. Молотова и А.А. Жданова, наиболее близких Сталину в то время членов Политбюро. (В главе пятой дневник Г. Димитрова уже упоминался, но не столь подробно.)
О сталинских инструкциях стало известно из дневника Г. Димитрова, которым пользовался и Г. Городецкий. Но поступил он с этим документом выборочно, опустив самую существенную часть, раскрывающую замысел, заложенный Сталиным в пакт с Гитлером. Конечно, после всего, что было сказано об исследовательской методике израильского историка, мало удивительно в том, что аналогичным способом — все методы хороши, лишь бы подкрепить свою версию событий — он обошелся и с дневником Г. Димитрова, записавшего высказывания Сталина.
Г. Городецкий дважды ссылается на дневниковые записи руководителя Коминтерна (с. 76–77).
Первый раз, приводя слова Сталина о судьбе, которая была уготована Польше: «Уничтожение этого государства в нынешних условиях означало бы одним буржуазным государством меньше! Что плохого было бы, если [бы] в результате разгрома Польши мы распространили социалистическую] систему на новые территории и население»{950}. Комментарий Г. Городецкого: «По своему обыкновению он [Сталин] откровенно защищал интересы и приоритеты Советского Союза, слегка прикрывая их идеологическим флером… Однако не следует принимать такие заявления за чистую монету». Мол, преобладали «интересы СССР, а не ленинские догмы об “империалистической войне”» (с. 77. Курсив мой. — В.Н.). Ну да, ведь сталинский Советский Союз уже давно отказался от наступления на позиции мирового капитализма…
Во второй раз израильский историк воспользовался сталинскими высказываниями о московских тройственных переговорах. Он приводит (не полностью) еще одно место из инструкций Сталина Коминтерну — о том, что «мы предпочитали соглашение с так называемыми демократическими странами и поэтому вели переговоры. Но англичане и французы хотели нас иметь в батраках и притом за это ничего не платить! Мы, конечно, не пошли бы в батраки и еще меньше — ничего не получая». Цитирует без комментариев. А ведь есть что прокомментировать.
Казалось бы, Г. Городецкого должно было заинтересовать, чего ж добивался Сталин на переговорах с Англией и Францией, какую «плату» требовал в обмен на «батрачество». А требовал он от них того, что получил от Гитлера — контроля над западными приграничными соседями между Балтийским и Черным морями. Но Англия и Франция никак не соглашались на это, чего не мог не учитывать Сталин. Можно было бы задаться вопросом, почему, даже воюя в составе единой коалиции, западные союзники так и не признали право Советского Союза на захваченные территории. Не сделали они этого и по окончания войны. Можно было задаться еще одним вопросом: не хотел ли Сталин, выдвигая такие территориальные требования на тройственных англо- франко-советских переговорах, довести до Гитлера свои условия достижения договоренности с ним. Ведь ход московских переговоров не был секретом для немцев.
А опущено Г. Городецким, как уже было сказано, самое важное из «откровенной беседы» (с. 76) Сталина с Г. Димитровым. Восстановим, по соображениям научной добросовестности, ту часть сталинских высказываний, в которой приводится оценка советско-германского пакта, данная в контексте мировой войны. (Приходится еще раз воспользоваться цитатой, на которую уже была ссылка в главе пятой.)