— И зубы есть...
— Значит, все есть? — стукнул кулаком о приклад автомата Амас.— Мои ноги на врага бегать будут. Мои руки камнем башка бить будут. Мои зубы самому Шредеру глотка грызть будут.
— Почему только твои?—обиделся Камушко.— Мои кулаки и зубы не хуже. Вот вчерась я одним штыком с тремя сладил! Не трус я!
— Вчера герой, а сегодня плачешь.
— Ды чего пристал — плачешь, плачешь! — озлился Камушко.— Это я, понимаешь, так, к слову, а в бою сам знаешь!
— У-у-у, страшный! Знаю, Ваня, я же тебя люблю,— Амас ближе подсел к нему.— У меня, друг, голова кругом уже несколько дней... Брюхо пусто... Эх, Камушко, Камушко!
Камушко потер виски, закрыл глаза.
— Потерпим немного, Амасик!
Артиллерийская канонада оборвалась. Неожиданно спустилась над Гранитным линкором небывалая тишина, словно умерло все кругом. И казалось матросам, снег перестал скрипеть под ногами. Только одно звездное небо вокруг.
— Смотри, смотри!—завороженно глядя на небо, шепчет Камушко.— Самый большой художник такого не нарисует!
— Ох, Камушко, с такой красотой умирать не страшно!
— У вас на Кавказе, Амасик, такого не бывает!
— Все есть, но такого неба нет! — с сожалением вздыхает Амас.
Помолчали, прислушались.
— Тишина-то какая..
— Нехорошая тишина.
— Думаешь?
— Сейчас начнут!
— Встречать будем...
— Тсс, тсс,— прислушивается Камушко.— Будто недалеко снег скрипит.
— Близко кашлял кто-то.
Вслушиваясь в гнетущую тишину, матросы замерли.
— Амас! — тихо шепчет Камушко.
— Давай обнимемся...
— Зачем?
— Может, в последний раз.
— Дурак ты, Камушко!—бросает Амас.— Я умирать не согласен!
— Ды я, пожалуй, тоже.
— К бою! — послышалась сдержанная команда Ерохина.— Помните: на каждый патрон — один враг!
Между разбросанных камней, освещенные северным сиянием, появились серые точки. Их становилось все больше и больше. Они быстро приближались к вершине. Матросы нетерпеливо заерзали на своих местах.