- Ну-с, поглядим, каков из меня Мартин Идеи... - проговорил он, опасливо взял в пальцы авторучку и снял колпачок.
Написал страницу, перечитал и взъерошил волосы на затылке. Сказал бронзовому Будде, сложившему ручки на брюхе:
- Почти как в судовом журнале, только меньше цифровых данных. Как
ты думаешь, толстяк, не плеснуть ли нам на это дело красок?
Будда не стал возражать, и он переписал страницу, добавив эпитетов и придаточных предложений.
Прочитал вслух, спросил у Будды:
- Не кажется ли тебе, что теперь глуповато? А что делать, мудрейший? Улыбнуться? Ты прав, о светоч мудрости. Человек должен улыбаться, иначе как отличишь его от моржа? Кстати, о моржах. Помню, однажды резвился в водичке морж со своей подругой, а шалунишка-рулевой направил судно прямо на него. Морж рассердился и так трахнул ластом по борту, что Георгий Сергеевич Левченко выскочил на мостик в полосатой пижаме, подумав, что сели на риф. А эпитеты придется убрать, потому что снег и без меня белый, лед и без меня твердый, а борт и без меня железный.
Снова переписал начало, и теперь оно понравилось ему.
- Не кажется ли тебе, толстяк, что от этой печки уже можно танцевать? - спросил он Будду. Идол, прикрыв глаза, мудро ухмылялся. - Ну, раз ты одобряешь...
Он писал, перечеркивал, рвал листы и переписывал три дня, не выходя из дому. Раскрывал на пять минут окна и дверь, чтобы вынесло сигаретный дым, и снова садился к столу. На четвертое утро опять переписал все шестнадцать страниц, понял, что ничего больше не сможет сделать, хоть вывернется наизнанку, сложил странички стойкой и надел на авторучку колпачок.
- Читай, - кивнул он Эре и пошел одеваться.
- Куда ты? - спросила она.
- Занимать очередь на развод.
- Не спеши, - сказала Эра. - А вдруг что-нибудь получилось?
- Вряд ли, - отозвался он, хоть и надеялся, что написал не совсем плохо. - Когда вернусь, скажешь мне правду. Я умею смотреть в ее холодные глаза.
Он не торопился. Сходил в кино, потом пообедал в вокзальном ресторане (про «Флоренцию» вспоминалось с содроганием плеч), купил у носатой бабки пучок колких веток с красными ягодками и пошел домой, размышляя о том, что завтра, в пятницу, пойдет, наконец, в министерство начинать свое великое терпение...
Эра сидела за машинкой.
- Побудь минутку на кухне, - сказала она. - Как раз успеешь съесть апельсин.
Он не стал есть апельсин. Налил воды в глиняный кувшин и поместил туда веточки. Заметил, что красные ягоды пришиты нитками. «Аферистка цыганская!» - подумал он про носатую бабку.
Эра крикнула ему. «Можешь идти!» - и он вернулся в комнату, присел на стол, спросил, закуривая:
- Ну, и?..
Она подала ему перепечатанный очерк.
- Самобытно.
Он взял рукопись, перелистнул ее.
- Очень плохо?
- Мне понравилось, - сказала Эра. - Я кое-что почистила по мелочам. Так, некоторые неизбежные вещи.
Он читал, спотыкаясь на не своих словах, даже фразах. Сперва ревниво возмущался. Потом, остыв, признал, что Эра исправила его ляпсусы справедливо. Вычеркнутое из очерка - не нужно. Теперь он получился крепким, вещью со смыслом, а не просто описанием того, как люди не дали утонуть разбитому волнами судну.
- Получается не совсем моя работа, - сказал он. - Надо бы и тебе подписаться.
- Какая чушь! - засмеялась Эра. - Я сделала меньше, чем любой редактор. Знаешь, как редакторы правят рукописи? Родной автор не узнает.
- Я думал, редакторы исправляют грамматические ошибки. Что же тогда значит «авторское право»?